Павел Бирюков – Худший из нас (страница 4)

Павел взял со стола старый промышленный паяльник, подключенный к надсадно гудящему в углу дизель-генератору. Медный наконечник прибора уже раскалился до малинового, яростного свечения, испуская волны сухого жара.

Пришелец зашипел. Его тело, покрытое сегментированным хитиновым панцирем, выгнулось дугой, натягивая цепи до колокольного звона. Из-под шлема донесся звук, похожий на скрежет алмазного сверла по стеклу – высокочастотная звуковая волна, от которой заныли кости черепа у всех присутствующих.

– Видишь эти вибрирующие усики у него на висках? – Павел указал раскаленным жалом инструмента на тонкие, полупрозрачные отростки, выходящие из-под пластин шлема врага. – Это их прямая связь. Коллективная нейросеть. Они слышат друг друга каждую секунду. И знаешь, что это значит, Док? Весь их проклятый рой сейчас в прямом эфире слушает наше маленькое шоу.

Павел без предупреждения, резким и коротким движением прижал раскаленный металл к мягкому, влажному сочленению доспеха на бедре Архитектора.

Воздух подвала мгновенно наполнился едким, удушливым запахом горелого хитина и чем-то приторно-сладковатым, напоминающим жженую карамель, смешанную с концентрированным аммиаком. Пришелец издал такой пронзительный, ультразвуковой визг, что у Дока из носа брызнула густая кровь, а в ушах зазвенело, словно после контузии. Но Павел даже не поморщился. Он давил сильнее, выжигая инопланетную плоть слой за слоем, наблюдая, как из глубокой раны сочится густой, пахнущий химикатами пар.

– Кричи, мразь, – почти ласково прошептал Левин, наклоняясь к самой морде захватчика, где за треснувшим в пытках пластиком пульсировала бледная, лишенная кожи плоть. – Пусть твои братья на орбитальных палубах слышат, как их «совершенный разум» плавится от обычной земной температуры. Пусть они знают, что здесь их не ждут боги. Здесь их ждут мясники, у которых руки по локоть в их светящихся потрохах.

Через час методичных, математически выверенных пыток Архитектор «сломался». Его яростное сопротивление перешло в ритмичные, затухающие конвульсии покорности. Через нейрочип, который Павел грубо вырезал из головы убитого ранее офицера-связиста и с помощью Дока подключил к допотопному советскому осциллографу, начали поступать рваные, ломаные сигналы.

– Смотри на экран, Док, – Павел указал на мерцающую зеленую линию осциллографа. – Частота сигнала резко уходит в пике, когда я касаюсь нервного узла за вторым сегментом грудины. Видишь этот всплеск? Это их критическая уязвимость. Прямой доступ к центральной магистрали управления. Одно точное попадание заточенным болтом – и вся их сложная нейронная сеть сгорает к чертовой матери, как короткозамкнутая проводка.

Павел выключил паяльник. Его руки были по локоть в светящейся, липкой фиолетовой слизи, которая медленно разъедала кожу. Он взял со стола свой нож из автомобильной рессоры и одним точным, хирургически выверенным движением вскрыл грудную клетку Архитектора, с хрустом разводя сегменты брони в разные стороны. Пришелец дернулся в последний раз, испустив длинный, затихающий свист, похожий на звук сдувающегося мяча, и окончательно затих.

– Запиши частотные характеристики и координаты этого узла, – бросил Павел Доку, срывая с себя перепачканный ихором фартук. – С завтрашнего дня мы переделываем наши арбалеты и самопалы под узконаправленные пробойники. Нам больше не нужно пытаться пробить их основную броню. Мы будем бить в технологические щели, прямо туда, где у них спрятана душа. Если она у этих звездных выродков вообще предусмотрена конструкцией.

Павел вышел из подвала, тяжело и мерно ступая по ступеням, и оказался в предрассветных фиолетовых сумерках разрушенной Москвы. Над горизонтом, задевая шпили Москва-Сити, всё так же величественно и грозно висели черные корабли-пирамиды, но теперь они больше не казались ему непобедимыми монолитами. Для Павла Левина пришельцы перестали быть высшим разумом из непостижимых глубин космоса. С этой ночи они стали просто сложным, визжащим от боли ихорным мясом.

– Завтра, – прошептал он, глядя на мерцающие в вышине звезды холодным, обещающим взглядом профессионального забойщика, – я научу вас по-настоящему бояться земной темноты. И того, что в ней научилось прятаться.

Глава 5: Свита мясника

К исходу первой недели подвал элитного жилого комплекса «Атлант» окончательно перестал быть временным убежищем. Он превратился в сырую, гулкую техногенную казарму, насквозь пропитанную тяжелыми, въедливыми запахами: горелым порохом, едким самосадом, потом десятков немытых тел и резким, тревожным ароматом озона, исходящим от трофейных инопланетных жезлов, сваленных в углу как обычный металлолом. Группировка Павла, которую в руинах окрестных кварталов уже шепотом, с суеверным ужасом называли «Костоломами», разрослась до тридцати человек.

Это не были пафосные герои сопротивления из кинофильмов. Это были сломленные, выпотрошенные катастрофой люди – офисный планктон, строители, охранники, – в которых Павел Левин методично и безжалостно заново разжигал самый древний, примитивный инстинкт: чистую, незамутненную жажду убийства как единственную форму бытия.

Павел стоял перед строем, медленно проходя вдоль шеренги и чеканя каждый шаг по холодному бетону. В правой руке он лениво сжимал тяжелый армейский ремень с массивной стальной бляхой, на которой еще виднелась затертая гравировка. Его взгляд, острый и холодный, как скальпель, сканировал лица новобранцев, выискивая в них искры той самой «грязи», которая помогает виду выжить в период вымирания.

Состав отряда был пестрым и пугающим: бывший коллектор с выбитыми в уличной потасовке зубами, суровый, молчаливый егерь из Подмосковья и двое дезертиров из охраны спецобъектов, которые бросили посты не от трусости, а ради добычи, прихватив с собой укороченные АКСУ и ящики с патронами.

– Посмотрите на свои руки, – голос Павла резал гулкую тишину подвала, словно острая бритва – плоть. – Что вы в них видите? Грязь? Засохшую кровь? Ожоги? Нет. С этой секунды вы видите инструменты. Единственное, что сегодня отделяет вас от превращения в кучу серого пепла под ногами Архитекторов, – это ваша готовность быть страшнее, чем они. Ваша готовность сожрать врага раньше, чем он соизволит посмотреть в вашу сторону.

Он внезапно замер перед молодым парнем, бывшим курьером, который непроизвольно вздрогнул, когда тяжелая тень Павла накрыла его, как могильная плита.

– Ты. Как тебя звали в той, сытой жизни? – прищурился Левин, сокращая дистанцию до предела.

– Ди… Дима… – заикнулся парень, отчаянно стараясь не смотреть лидеру в глаза, где, казалось, застыла сама вечная мерзлота.

– Дима. Скажи мне, Дима, что ты сделаешь, когда увидишь, как эта серебряная тварь сжигает твоего соседа живьем, превращая его в дымящийся огарок?

– Я… я буду стрелять, – выдавил Дима, до белизны в костяшках сжимая самодельное копье, к которому синим изоляционным скотчем был криво примотан кухонный нож для мяса.

– Ошибка, – Павел молниеносно, коротким и страшным по силе движением ударил Диму наотмашь бляхой ремня.

Парень отлетел к бетонной колонне, сползая по ней и судорожно хватаясь за разбитое, мгновенно залитое кровью лицо. Глухой стон утонул в безразличии окружающих.

– Ты не будешь просто стрелять, – Павел склонился над ним, чеканя каждое слово прямо в окровавленное ухо. – Ты будешь ждать. Ты позволишь этой твари подойти вплотную, на расстояние вытянутой руки, чтобы почувствовать их едкую аммиачную вонь. Ты вскроешь ему брюхо этим своим пером и будешь смотреть, как его синие, светящиеся кишки вываливаются на асфальт. Только когда они увидят, что мы не боимся их трогать голыми руками, они поймут: эта планета встала у них поперек горла.

Павел выпрямился и медленно повернулся к остальным. Его лицо было абсолютно спокойным, что пугало людей больше, чем любая истерика.

– Правило у нас теперь только одно: кто проявил жалость – идет на корм. Если ваш товарищ ранен и не может идти – вы добиваете его на месте, чтобы он не достался врагу для опытов и не тормозил отряд. Если вы видите гражданских, которые мешают операции или визжат, привлекая внимание «Глаз», – вы устраняете их без раздумий. Мы не спасатели. Мы – вирус, который был порожден этой изнасилованной землей, чтобы убить другой, звездный вирус.

Из густых теней в дальнем углу, где тускло горела единственная лампа, вышел человек, которого Павел приметил еще вчера. Бывший спецназовец по кличке Седой. У него не было правого глаза – на его месте зияла багровая пустота, а через все лицо тянулся глубокий, уродливый шрам от плазменного ожога, стянувший кожу в вечную гримасу ярости.

– Паша, – негромко, с хрипцой сказал Седой, опираясь на переделанный карабин, – разведка доложила: в трех кварталах отсюда, на площади перед метро, Архитекторы выставили «Жатку». Собирают народ для отправки в верхние ярусы пирамид. Там сотни людей в силовых загонах. Мы можем ударить им во фланг, пока они заняты сортировкой «биогруза».

Павел усмехнулся. Эта улыбка, хищная и лишенная тепла, не предвещала ничего хорошего ни захватчикам, ни тем, кто молился о спасении в загонах.

– Сотни людей? Отлично. Это идеальное живое мясо, – Павел обернулся к Седому, и в его глазах вспыхнул расчетливый огонь. – Слушай приказ. Бери егеря и дезертиров. Мы не будем спасать этих бедолаг. Мы используем их как массивную живую приманку, как шумовой экран. Пока Архитекторы будут заняты их сортировкой и погрузкой в свои транспорты, мы скрытно заложим кумулятивную взрывчатку под гравитационные платформы их машин.