Павел Басинский – Подлинная история Константина Левина (страница 14)

[о]: – Что ж ты Рябинину не предложил поесть?

– А, черт с ним!

– Однако как ты обходишься с ним! – сказал Облонский. – Ты и руки ему не подал. Отчего же не подать ему руки?

– Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.

– Какой ты, однако, ретроград! А слияние сословий? – сказал Облонский.

– Кому приятно сливаться – на здоровье, а мне противно.

– Ты, я вижу, решительно ретроград.

– Право, я никогда не думал, кто я. Я – Константин Левин, больше ничего.

Но если он – Константин Левин и больше ничего, – почему же он лакею не подаст руки? И почему смотрит на француженку, которая стоит за конторкой в ресторане, как на «грязное место»? И вообще это очень гордое заявление – сказать о себе: «Я – Константин Левин». Трудно представить, чтобы что-то подобное сказали о себе князь Облонский или граф Вронский.

Из семи главных персонажей романа – Анна, Кити, Долли, Стива, Левин, Каренин и Вронский – только две нетитулованные особы: Левин и Каренин. Стива – князь, Вронский – граф. Анна, Кити и Долли по рождению – княжны. Выйдя замуж за Облонского, Долли стала княгиней. Анна, выйдя замуж за Каренина, и Кити, став женой Левина, потеряли свои титулы. Таковы были патриархальные законы XIX века. Их дети уже не будут ни графами, ни князьями, в отличие от детей Долли и Стивы, равно как и детей Кити и Вронского, если бы их брак состоялся. Не этот ли факт дополнительно мучает Левина, когда он сравнивает себя с Вронским глазами Кити? Не это ли заставляет его сначала доказывать Стиве свой аристократизм, а потом заявлять: «Я – Константин Левин, больше ничего»?

У графа Толстого вроде бы не было никаких причин завидовать таким, как Вронский. Фамильное древо Толстых – одно из самых богатых и разветвленных в истории России. Здесь и Милославские, и Ртищевы, и Чаадаевы, и Горчаковы, и Салтыковы, и Волконские, и Трубецкие… Толстые впервые получили графский титул еще при Петре I, когда он, собственно, и был учрежден.

Тем не менее, остается загадкой, почему в черновых набросках романа будущий Вронский под фамилией Балашов приходит в салон светской дамы с «серебряной кучерской серьгой в ухе». При этом говорится, что такие серьги носили «все Балашовы». Конечно, серьги в ушах носили не только воры, пираты и цыгане. Они могли быть и у казачьих атаманов. Однако это не казацкая, а именно кучерская серьга, что вроде бы указывает на неродовитость Балашова. В окончательной редакции эта странная серьга исчезает, но остается ничем не подтвержденное заявление Левина, что отец Вронского «вылез из ничего пронырством». Ни один из близко знающих графа Вронского полковых товарищей не сомневается в его аристократическом происхождении. Не сомневается в нем и князь Стива Облонский. И только Левин знает о Вронском что-то еще. Как если бы он прочитал черновик романа, персонажем которого сам же и является.

Ничто в романе не указывает на сомнительное происхождение Вронского. Он окончил Пажеский корпус – привилегированное дворцовое учебное заведение, куда принимали детей лиц только первых трех классов табели о рангах или представителей титулованного и древнего дворянства. Следовательно, отец Вронского был или генералом (минимум полковником гвардии), или тайным советником, или очень родовитым дворянином. Дом Вронского в его имении – такой же старинный, как и дом Левина в Покровском. Сходство Покровского с Ясной Поляной отмечали многие исследователи. Но и в Воздвиженском есть черты Ясной Поляны, например, «пришпект» – березовая аллея, ведущая к дому. Вронский гордится своим домом, потому что здесь жило не одно поколение его предков. «Это еще дедовский дом», – говорит Анна Долли.

[о]: – Как хорош! – сказала Долли, с невольным удивлением глядя на прекрасный с колоннами дом, выступающий из разноцветной зелени старых деревьев сада.

Этот огромный, вместительный, с многими удобными помещениями дом с колоннами совсем не похож на более скромный дом Левина. Но он очень напоминает тот дом в Ясной Поляне, который начал строить дед Толстого Николай Сергеевич Волконский, а продолжил – отец Николай Ильич. В этом трехэтажном доме родился сам Лев Николаевич, все его братья и сестра. Но во время Крымской войны Толстой через своего зятя Валериана Толстого продал его на вывоз, а полученные деньги проиграл за три ночи в штосс. Так что Вронский оказался куда более преданным памяти своих предков, чем автор «Анны Карениной».

Левин не видел и не увидит дом Вронского. Но когда из Покровского, где Долли гостит у Кити и Левина, она приедет в Воздвиженское, чтобы навестить Анну, за обедом произойдет разговор, где будет упомянут Левин:

[о]: Я не имею удовольствия знать этого господина Левина, – улыбаясь, сказал Вронский…

Это – странно! Он не помнит «господина Левина», с которым когда-то познакомился в Москве у Щербацких? И ничего не знает о судьбе Кити, вышедшей замуж за Левина? Это характерная и неприятная черта Вронского. Ведь когда он начал ухаживать за Анной в Петербурге, она напомнила ему о Кити, которая стала несчастной по их вине. И он так быстро забыл о ней? Ее для него больше не существует?

Напротив, для Анны воспоминание о душевной травме, нанесенной Кити, мучительно и не дает покоя. Первый вопрос, который она задает Долли, когда они остаются наедине…

[о]: – Ну, что Кити? – сказала она, тяжело вздохнув и виновато глядя на Долли. – Правду скажи мне, Долли, не сердится она на меня?

– Сердится? Нет, – улыбаясь, сказала Дарья Александровна.

– Но ненавидит, презирает?

– О нет! Но ты знаешь, это не прощается.

– Да, да, – отвернувшись и глядя в открытое окно, сказала Анна. – Но я не была виновата. И кто виноват? Что такое виноват? Разве могло быть иначе? Ну, как ты думаешь? Могло ли быть, чтобы ты не была жена Стивы?

– Право, не знаю. Но вот что ты мне скажи…

– Да, да, но мы не кончили про Кити. Она счастлива? Он прекрасный человек, говорят.

– Это мало сказать, что прекрасный. Я не знаю лучше человека.

– Ах, как я рада! Я очень рада! Мало сказать, что прекрасный человек, – повторила она.

Когда Левин и Вронский окажутся на дворянских выборах, Вронский почему-то вспомнит о Левине и о вечере у Щербацких. (Скорее всего, ему напомнил приехавший на выборы Стива.) Левин будет старательно избегать встречи с Вронским. Это говорит о том, что старая рана не зажила и после женитьбы, и даже в то время, когда они переехали в Москву, где Кити вот-вот должна родить. С начала романа много воды утекло. Случилось огромное количество событий в жизни Левина. Он женился, Кити беременна, умер брат Николай… У Левина назревает религиозный кризис. Но тень Вронского не дает ему покоя, и вторая встреча с ним оказывается таким же нравственным испытанием, как и первое знакомство:

[о]: Теперь уж нельзя было миновать Вронского. Он стоял со Степаном Аркадьичем (Облонским. – П.Б.) и Сергеем Ивановичем (Кознышевым. – П.Б.) и смотрел прямо на подходившего Левина.

– Очень рад. Кажется, я имел удовольствие встретить… у княгини Щербацкой, – сказал он, подавая руку Левину.

– Да, я очень помню нашу встречу, – сказал Левин и, багрово покраснев, тотчас же отвернулся и заговорил с братом.

Слегка улыбнувшись, Вронский продолжал говорить со Свияжским, очевидно, не имея никакого желания вступать в разговор с Левиным; но Левин, говоря с братом, беспрестанно оглядывался на Вронского, придумывая, о чем бы заговорить с ним, чтобы загладить свою грубость.

Вронский для Левина – что-то вроде кривого зеркала. Отражаясь в нем, он видит свои недостатки, которые два года назад (для Вронского – целых три) склонили чашу весов Кити и ее матери не в его пользу. На вечере у Щербацких он постоянно краснел. Теперь же багровеет. Обида, ревность, чувство оскорбленного достоинства вызывают прилив крови к голове. Он понимает, что это видят другие, и пытается как-то исправить это положение, но в результате ввязывается в глупый спор с Вронским о мировых судьях. Левин считает, что они не нужны, даже вредны, и горячо доказывает это. Он не знает, что сам Вронский – мировой судья.

[о]: Все это было некстати и глупо, и Левин, в то время как говорил, сам чувствовал это.

Еще он и Вронский должны были испытывать чувство дежавю. Такая же ситуация была два (три) года назад у Щербацких, когда Левин в присутствии Вронского спорил с графиней Нордстон о спиритизме, хотя понимал, какой это нелепый и ненужный спор и как невыигрышно он выглядит в глазах Кити и своего соперника Вронского. И – не только в их глазах.

В отличие от Вронского, у Левина есть редкая способность видеть себя со стороны, глазами других людей. Это для него тяжело, но показывает глубину его натуры, способной к самоанализу и самокритике. Во Вронском этого нет, как нет и желания входить в положение другого человека и переживать его чувства как свои.

Перед тем как отправиться на дворянские выборы, Левин несколько раз говорил Кити о своей готовности остаться, отказаться от поездки, но она сама настояла на ней, чувствуя, что ее мужу скучно в Москве. Это называется взаимопонимание двух родственных душ. Напротив, поездка Вронского была его продуманным тактическим шагом. Ему «нужно было заявить свои права на свободу пред Анной». Это право у него, несомненно, есть. Ради Анны он отказался от военной карьеры, лишился полкового товарищества, поссорился с матерью, поселился с Анной в деревне, чтобы она не чувствовала себя изгоем в городе. Но всему же есть предел! Вронского увлекает его новое поприще – помещика, мирового судьи, участника дворянских выборов. Почему Анна и в этом должна быть ему помехой?