Павел Басинский – Алиса в русском зазеркалье. Последняя императрица России: взгляд из современности (страница 11)

(Александр Боханов. «Святая Царица»)

Гессенские гости остановились в Большом дворце Петергофа, летней резиденции русских императоров на берегу Финского залива. Позже в маленькой записной книжке Алиса будет вспоминать: «Мы ездили в Санкт-Петербург на 4 дня – с субботы до вторника. Петергоф – самое замечательное место. Вода такая красивая».

И ни слова о самом важном, что произошло с ней в эти четыре дня…

Итальянский домик

ПБ: Вы имеете в виду ее знакомство с цесаревичем? Но послушайте! Она еще ребенок. Да еще и воспитанный, и со стороны матери, и со стороны бабушки, в пуританских традициях…

Здесь, впрочем, нужна оговорка. Под пуританством я подразумеваю не протестантское движение, находившееся в сложных и порой враждебных отношениях с официальной Церковью Англии и более успешно реализовавшее себя в Новом Свете, а пуританство как образ мысли и поведения, отличавшихся моральной строгостью.

Даже если допустить, что она уже в 1884 году влюбилась в шестнадцатилетнего Ники, это было детское и пугливое чувство, в котором, я думаю, она боялась признаться даже самой себе. Но что, собственно, произошло за эти четыре дня? В дневнике Ники есть запись: «Аликс и я писали свои имена на заднем окне Итальянского домика (мы друг друга любим)».

Это было где?

КБ: Итальянским домиком называли постройку в неаполитанском стиле, которая начала возводиться в Петергофе на острове Большого пруда в 1846 году к возвращению семьи прадеда Николая II Николая I из Палермо, где императрица Александра Федоровна восстанавливалась во время тяжелой болезни. Этот домик в императорской семье еще называли Оливуццей по названию виллы, в которой они жили на Сицилии, а сам остров Большого пруда тогда назывался Палермо. Итальянский домик был свадебным подарком Николая I его дочери княжне Ольге, когда та выходила замуж за принца Вюртембергского Карла. Сейчас остров называют Ольгиным, а Итальянский домик – Ольгиным павильоном. Хотя, по справедливости, куда более важным событием для России, чем свадьба Ольги и Карла, был интимный разговор в этом домике Ники и Алисы. Через год после свадьбы Алиса и Николай снова приедут в Петергоф, и тогда Николай запишет в дневнике:

”Дождь лил целый день, после кофе пошли наверх… видели окно, на котором мы оба вырезали свои имена в 1884 году.

Запомнил! У него вообще была хорошая память.

ПБ: И еще была брошь, которую Ники подарил двенадцатилетней Алисе. О ней впоследствии писала Анна Вырубова, вероятно, со слов самой Александры Федоровны:

”Наследник однажды подарил ей маленькую брошку. Сперва она приняла ее, но после решила, что подарка принимать нельзя… На детском балу в Аничковом дворце она потихоньку втиснула брошку в его руку. Цесаревич был очень огорчен и подарил брошку своей сестре Ксении…

Все это мило и трогательно, но напоминает какие-то детские игры. Имена на стекле… Подарил брошку, она ее вернула… Видимо, вспомнила суровое лицо бабушки Виктории. Впрочем, не знаю, что у нее было в голове. Но вот что я подумал… Мы много говорили о детских и подростковых годах Алисы и почти ничего о воспитании Ники. Есть устойчивая точка зрения, что он был слабовольным юношей, характер которого был изначально подавлен его властным отцом.

Отцы и дети

КБ: Судя по воспоминаниям полковника Олленгрэна, это правда. Его отец – большой, громогласный, прямолинейный богатырь – был для него почти богом. Но как бы Ники ни старался ему угодить, все выходило не так. Детские шалости Ники отец судил как проступки взрослого человека.

Однажды мальчики – Володя Олленгрэн и Ники – поссорились из-за красного шарика, надутого гелием. Ники, забавляясь, лопнул шарик. От обиды Олленгрэн накинулся на него и стал драться, но соперник не мог ответить на удары, потому что у него случился приступ смеха. На следующее утро он подговорил брата Георгия отомстить драчуну. На катке во дворе Аничкова дворца мальчишки вырыли «волчью яму», в которую Олленгрэн и попался. Проходивший в это время мимо отец, тогда еще великий князь Александр Александрович, поинтересовался, что произошло, и, услышав рассказ Ники, сильно рассердился:

”Великий Князь строго все выслушал и необыкновенно суровым голосом сказал:

– Как? Он тебя поколотил, а ты ответил ему западней? Ты – не мой сын. Ты – не Романов. Расскажу дедушке (Александру II. – К. Б.). Пусть он рассудит.

– Но я драться не мог, – оправдывался Ники, – у меня был хохотун.

– Этого я слушать не хочу. И нечего на хохотун сваливать. На бой ты должен отвечать боем, а не волчьими ямами. Фуй. Не мой сын.

– Я – твой сын! Я хочу быть твоим сыном! – заревел вдруг Ники.

– Если бы ты был мой сын, – ответил Великий Князь, – то давно бы уже попросил у Володи прощения.

Ники подошел ко мне, угрюмо протянул руку и сказал:

– Прости, что я тебя не лупил. В другой раз буду лупить.

(Илья Сургучев. «Детство Императора Николая II»)

Можно было бы сказать, что это просто одна из сценок детского воспитания, если бы это не засело в голове у Николая и не мучило его спустя многие годы, в чем он и признался при встрече с уже взрослым Володей Олленгрэном на смотрах в Севастополе в 1916 году. Улыбаясь, он сказал: «За это дело мне отец такую трепку дал, что до сих пор забыть не могу. Это была трепка первая и последняя. Но, конечно, совершенно заслуженная».

В другой раз отец поймал мальчиков за курением самокруток и, так как Ники отрицал свою вину, назвал его девчонкой. Мы знаем, что в будущность императором Николай II был заядлым курильщиком и редко выпускал папиросу из рук. Но в возрасте двадцати одного года он еще оглядывался на отца и боялся курить. В дневнике 1889 года Ники писал: «Не выдержал и начал курить, уверив себя, что это позволительно…» Позволительно – кем? Совершеннолетнему-то юноше!

Отец воспитывал сына сурово, со своим представлением о том, каким должен быть будущий наследник. Ему хотелось сделать мини-копию себя, способного взвалить на свои плечи тяжелую ношу управления большой страной. Но все шло не так. Ники по характеру вышел не в отца. Он был скрытен, мистически религиозен, слишком добр, с обходительными манерами.

По словам Олленгрэна, в нем было что-то от «ученика духовного училища». Его заветным желанием было «облачиться в золотой стихарик (церковная одежда для прислуживающих в алтаре во время богослужения. – К. Б.), стоять около священника посередине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик». В то же время Николай в совершенстве знал английский, французский, немецкий и датский языки. Он был прекрасно обучен европейскому этикету. Со стороны его можно было принять за настоящего англичанина. Это, к слову, и очаровало юную гессенскую гостью в 1884 году.

Мальчик искал любви и поддержки отца. Но в этом он терял самого себя, веру в свои собственные решения, в свои идеалы, в свои стратегии. Он будто жил всегда с оглядкой. Как подумал бы о нем отец, что сказал бы, осудил бы или похвалил? В будущем, принимая решения, он слишком долго будет колебаться и при этом принимать решения самые неожиданные, чтобы не казаться слабым. Словно застрянет где-то в детстве, где доказывает отцу, что он – «настоящий Романов», «его сын» и не «девчонка».

Однако много позже Александра Федоровна в разговоре со своей подругой Лили (Юлией) Ден скажет о муже: «Он смог побороть в себе свою горячую романовскую кровь».

Это стало своего рода его внутренней целью – победить в себе то, что досталось от отца, его горячий нрав.

ПБ: Вечная проблема – психологическая зависимость сына от отца даже после его смерти. Ведь об этом и «Гамлет» Шекспира. Между прочим, Гамлет, одержимый местью за отца, в результате погубил Датское королевство.

Но при этом молодой Николай обожал военное дело, был отличным офицером, отменным наездником, пловцом и спортсменом. Это был физически сильный и красивый молодой человек…

КБ: Да, было в кого влюбиться! Голубые, распахнутые глаза будущего царя отмечали все современники. Ники был очаровательным мальчиком и обаятельным юношей. Вот как о первой встрече с кузеном вспоминал его ровесник великий князь Александр Михайлович (Сандро), будущий муж его сестры Ксении:

”Длинная лестница вела от дворца прямо к Черному морю. В день нашего приезда, прыгая по мраморным ступенькам, полный радостных впечатлений, я налетел на улыбавшегося маленького мальчика моего возраста, который гулял с няней с ребенком на руках. Мы внимательно осмотрели друг друга. Мальчик протянул мне руку и сказал:

– Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел тебя в прошлом году в Петербурге. Твои братья говорили мне, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня? Я твой кузен Ники, а это моя маленькая сестра Ксения.

Его добрые глаза и милая манера обращения удивительно располагали к нему. Мое предубеждение в отношении всего, что было с севера, внезапно сменилось желанием подружиться именно с ним. По-видимому, я тоже понравился ему, потому что наша дружба, начавшись с этого момента, длилась сорок два года…

Ничто не может изгладить из моей памяти образа жизнерадостного мальчика в розовой рубашке, который сидел на мраморных ступеньках длинной Ливадийской лестницы и следил, хмурясь от солнца, своими удивительной формы глазами за далеко плывшими по морю кораблями.