Павел Барчук – Темный Властелин идет учиться (страница 40)

Поэтому мы после занятий расползлись по комнатам, чтоб подготовиться сразу к завтрашнему дню, а потом встретиться в укромном уголке и прогуляться в город.

Только Артём собирался съязвить в ответ на мою фразу, как в дверь постучали. Стук был нерешительным, подобострастно-тихим, совсем не похожим на наглый барабанный бой, которым обычно извещали о своем визите однокурсники.

— Войдите, — сказал я, ощущая всеми фибрами души, как предчувствие проблем растёт в геометрической прогрессии.

Дверь медленно отворилась, и в проеме возникли две фигуры. Они застыли на пороге, словно боялись переступить невидимый барьер. Мужчина и женщина, оба средних лет, одетые в добротную, но безнадежно устаревшую и поношенную одежду.

Вот это номер! Да это же мои «матушка» и «батюшка» явились! Чета Оболенских решила проведать младшего сыночка?

Пиджак Михаила Сергеевича Оболенского сидел на нем так, будто был снят с чужого, гораздо большего плеча. Я даже на расстоянии почувствовал запах нафталина и, мне кажется, заметил смущенную моль, быстро шмыгнувшую под воротник.

Анна Степановна Оболенская выглядела не лучше. Она нарядилась в строгое темно-синее платье, которое явно было мало ей в груди. Так понимаю, платьишко покупалось еще во времена молодости.

Такое чувство, будто мои «родители» специально вырядились максимально жалко и убого, чтоб пробудить в младшем отпрыске сочувствие и вызвать скупую сыновью слезу.

Их лица, бледные и изможденные постоянной борьбой за статус, борьбой, которая давно была проиграна, выражали целую гамму противоречивых эмоций: робкую надежду, застарелый страх и неприкрытую, животную алчность.

— Сыночек!

Анна Степановна сделала неуверенный шаг вперед, её тонкие пальцы нервно теребили потрепанный ридикюль. Голос дрожал и звучал неестественно высоко. Переигрывает маменька. Ох, как переигрывает.

— Мы так по тебе скучали! Так волновались! А ты молчишь. Даже не сообщил о своем поступлении. Но… но нам рассказали… о твоих… невероятных успехах!

Михаил Сергеевич остался стоять на месте. Поэтому казалось, будто он прячется за спиной супруги.

Оболенский-старший, конечно, пытался выпрямить плечи и придать своему лицу выражение суровой, отеческой гордости, но получалось у него это очень слабенько. Он напоминал актера, забывшего свою роль в самом начале спектакля.

— Да, Сергей, — произнес Михаил Сергеевич, кашлянув в кулак. — Слухи дошли даже до нас. Ты… Весьма успешно преодолел испытание с симуляцией Диких Земель. Великолепно сдал теорию. Завел связи с самими Муравьевыми и Звенигородскими! — Он бросил быстрый, почтительный взгляд на Артёма, который, отодвинув планшет в сторону, смотрел на происходящее с нескрываемым любопытством. — И даже… — князь понизил голос до конспиративного шепота, — занимаешься каким-то… прибыльным делом. Я поначалу не поверил. Думал, речь идет о каком-то другом Обрленском. В нашей семье успешных дельцов отродясь не было. Но… — «родитель» развел руки в стороны, — Слухи оказались правдой. Ты торгуешь какими-то необычным эликсиром?

Ах, вот оно что. Мелкие аристократические пауки, учуявшие запах денег и влияния, побоялись остаться в стороне. Вот, почему они прибежали к «бесталанному» и «позорящему род» сыну. Узнали о его финансовом благополучии, решили присосаться к новому ресурсу, к источнику дохода и, возможно, спасти их ветхое родовое гнездо.

Я медленно поднялся с кровати, позволяя «родителям» проникнуться ситуацией. Теперь между ними и младшим отпрыском — целая пропасть.

Я еще не успел переодеться после занятия, поэтому «радовал» взор родителей одним из новых, безупречно сидящих костюмов из черной ткани. Оболенские в убогих, пахнущих отсутствием денег и отчаянием вещах, на моем фоне смотрелись бедными родственниками, явившимися за милостыней. Что, в принципе, было весьма близко к истине.

Я оставался спокоен и холоден, как скала в шторм. «Родители» нервничали, мелко суетились и даже не пытались прятать своего подобострастия.

— Маменька, папенька… — кивнул я, не предлагая им сесть и не торопясь оказаться в родительских объятиях. Моя вежливость была ледяной. — Какими судьбами?

— Мы… мы хотим помочь тебе, сынок! — заговорила Анна Степановна, ее глаза бегали по комнате. Она с нескрываемой алчностью оценивала мой новый гардероб, дорогой планшет на столе, телефон, валявшийся на кровати. Даже сам воздух в комнате после убогой усадьбы Оболенских казался Анне Степановне воплощением успеха. — Ты теперь вращаешься в высших кругах! Но без поддержки рода… трудно, очень трудно. Мы можем… представить тебя в обществе! Устроить прием в нашем доме! Ты сможешь пригласить своих… новых друзей. — Она робко посмотрела на Артёма.

Я чуть не расхохотался в голос.

Их «дом» был убогим особняком на самой окраине аристократического квартала, заставленный дешевыми подделками под фамильные реликвии. Прием в таких стенах окажется не помощью, а социальным самоубийством для любого, кто хоть немного дорожит репутацией.

План родителей Сергея был прозрачен, как слеза тетушки Евы: использовать мои новые связи и деньги, чтобы поднять свой статус, выдав успех сына за личную заслугу. Смертные… Как же они скучны, как предсказуемы в своих игрищах…

Внутри меня всё перевернулось от волны презрения, такого сильного, такого острого, что Тьма в глубине сосуда встрепенулась в ответ. Но внешне я остался невозмутим. Только холодная, расчетливая улыбка появилась на губах

— Как трогательно с вашей стороны, — произнес я, в моем голосе звучала все та же ледяная вежливость, от которой Анна Степановна невольно съежилась. — Вы абсолютно правы. Поддержка рода — это фундамент, на котором строится величие. И я с удовольствием приму ваше предложение.

На бледных лицах «родителей» сначала появилось выражение крайнего удивления. Они, похоже, и сами не верили в свой план. Потом — расцвела надежда, столь яркая и глупая, что это было почти смешно.

Они уже представляли, как их убогий дом заполняется сливками общества, как к ним с заискивающими поклонами спешат те, кто еще вчера не замечал Оболенских.

— Но, — я сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Дождался, когда их надежда достигла пика, — учитывая мой новый статус и круг общения, прием должен быть соответствующим. Я беру всю организацию на себя. Место, кейтеринг, оформление, список гостей. Вам же, дорогие родители, нужно лишь одно — быть там и принимать гостей с подобающим древнему роду достоинством.

Глаза «родителей» округлились. Рты приоткрылись. Они не ожидали такой прыти, такого напора со стороны младшего сына.

Более того, мое поведение их несколько ошарашило. И я понимал, почему. Раньше Сергей был безмолвным, вечно страдающим, согласным на все нытиком. Соответственно, Оболенские искренне верили, что будут вертеть сыном, как марионеткой. А он вдруг сам взял бразды правления в свои руки, одним движением оттеснив папеньку и маменьку на роль статистов.

— Но… средства… — начал Михаил Сергеевич, в его голосе прозвучала привычная, застарелая нота нищенского унижения. — Такой прием… это же колоссальные расходы…

— Средства у меня есть, батюшка, — отрезал я. — И связи тоже. Доверьтесь моим решениям. Я позабочусь обо всем.

На самом деле, мне их прием и даром был не нужен. Но… Захотелось проучить эту парочку смертных. Все-таки мы с Сергеем Оболенским теперь далеко не чужие. Думаю, полезно будет показать семейке сосуда, в чем именно они не правы. Тем более, рано или поздно, мне придется покинуть Десятый мир и Сергея. Будем считать, я сделаю ему такой подарок, в знак благодарности за предоставленное тело.

Ну и еще, конечно, была некая стратегия в моем решении потратиться на прием в родительском доме. Роль Михаила Сергеевича и Анны Степановны теперь сводилась к роли живых декораций, которые я выставлю в нужном свете, когда сочту это удобным.

Задуманное мероприятие укрепит не их социальный вес, а мой. Я стану не «сыном Оболенских», а «тем самым Оболенским», который в одиночку возродил свой род из небытия. Думаю, сосуд сильно удивится, когда я оставлю его. Сергея будет ждать совершенно другая жизнь.

— А теперь… — Я сделал шаг вперед, но по-прежнему держался от родителей на расстоянии, что их страшно напрягало, — Будьте любезны, покиньте мою комнату. Много дел, знаете ли.

Оболенские растерянно переглянулись. Мои слова их добили. Я только что наглядно дал понять и «матери», и «отцу», что ни один из них не вызывает у меня уважения или любви. Вел себя, как с чужими, посторонними людьми.

— Но… Сынок… — Начала было Анна Степановна.

Однако ее речь прервалась на полуслове. Смертная поймала мой выразительный взгляд и поняла, что слушать ее никто не собирается.

Оболенские потоптались на месте, а потом, так и не сообразив, что произошло с их сыном, почему он превратился в кого-то другого, развернулись и вышли из комнаты. Ошеломленные, напуганные, но при этом ослепленные перспективой оказаться в центре внимания высшего света, пусть и в таком странном качестве.

В комнате повисла тишина, которую через несколько секунд нарушил тихий свист Звенигородского.

— Ну ты даешь, Оболенский, — покачал головой Артём. — Своих же родителей… Жестоко.

Я не ответил. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри всё кипело.