Павел Барчук – СМЕРШ – 1945. Книга восьмая (страница 2)
Тридцать метров.
Пятнадцать.
Из дымной мути навстречу выскочил силуэт – фриц с карабином. Он услышал звуки чужого присутствия раньше, чем увидел меня и Карася, но у нас было преимущество. Мы сразу знали, что он там, а для него наше появление – полная неожиданность.
Я не стал стрелять. В такой каше запросто положишь своего – Мишка шёл слева, в двух шагах, и в дыму его силуэт от немецкого ничем не отличается.
Ушёл под ствол карабина, левой рукой сбил цевьё в сторону, правой ударил снизу в горло. Немец хрюкнул, начал складываться. Довернул его за воротник, впечатал виском в буксу. Готов. Двигаем дальше.
Дым конкретно сократил видимость. Мы выскочили возле бочки с огнем, как два черта из табакерки.
Солдат стоял спиной к нам и до последнего не понимал, что происходит. Обернулся, когда Карась был уже в двух шагах. Дёрнулся к кобуре – и получил прикладом ППС в рожу. Голова немца мотнулась, будто у тряпичной куклы. Он завалился боком под колёса и там затих.
А тот, что похож на офицера, повёл себя иначе.
Он не потянулся к оружию и не заорал. Обеими руками сгрёб ту самую стопку, что весь последний час откладывал себе под ноги, и швырнул её в огонь.
– Стоять, сука! – рявкнул я.
Поздно. Бумаги ухнули в бочку, разом вспыхнули от жара. Это закон подлости какой-то. До этого фрицы не могли их толком сжечь, а тут занялись – как родные.
Я кинулся к бочке, опрокинул её набок, вывалил содержимое на щебень. Дальше работал руками, бушлатом, сапогами. Часть занялась конкретно. Часть тлела. Часть уцелела. Самое интересное, фриц будто завис. Он стоял и смотрел стеклянными глазами, как я спасаю документы.
Внезапно чуть левее лязгнуло железо. Дверь соседнего вагона отъехала в сторону, и оттуда, из темноты, выскочили фигуры. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Ещё фрицы. Сидели в засаде, сволочи.
– Соколов, четверо! – заорал Карась, попутно уходя за колёсную пару.
Но мне в этот момент стало не до новоприбывших фашистов. Немец, который сортировал бумаги, резко пришел в себя, перевел взгляд с почти потухших папок на мое лицо, моргнул и сорвался с места.
Он не побежал вдоль состава, где его срезали бы в две секунды, а прыгнул к рельсам, подобрался и ушёл под вагон – на ту сторону, через сцепку, вниз по откосу. Грамотно ушёл. Так уходит человек, который заранее посмотрел, куда лучше всего бежать в случае полной жопы.
– Мой! – крикнул я Карасю и рванул вслед за фрицем.
Пригнулся, проскочил под вагоном, выбрался с противоположной стороны. Сразу увидел фрица.
Шинель мелькала уже метрах в тридцати ниже по откосу. Чуть дальше начиналась лесопосадка. Уйдёт в деревья – возникнут сложности.
Я без каких-либо раздумий рванул вслед за фашистом. Строить планы некогда. Сейчас – только классическая погоня во всей её неприглядной бытовой уродливости.
В фильмах подобные сцены выглядят героически, в реальности – хрен там. Бежишь, язык через плечо, бушлат тяжёлый, автомат мотыляется. И на кой чёрт он бы сдался, табельное на что? Но мы шли к составу, заранее предполагая, что одними ТТ не обойдёмся.
Откос был крутой, сыпучий, я не столько бежал, сколько ехал, тормозя каблуками. Немец с настойчивостью африканского бегуна мчался вперёд, ровно и экономно, не оглядываясь. Не молодой, за сорок, а дыхание держит.
Двадцать метров.
Он всё-таки оглянулся. Всего один раз, коротко – и я успел заметить, как его рука ушла под полу.
Сука.
Бросился вправо и вниз, за секунду до того, как хлопнуло. Пуля прошла где-то над плечом. Второй выстрел ушёл в никуда, потому что стрелять на бегу, в полоборота, по движущейся цели – занятие крайне весёлое, но малопродуктивное. Впрочем, фриц и не рассчитывал попасть. Просто выигрывал себе десять лишних шагов.
Я ускорился. Догнал его на опушке. Прыгнул сзади в спину, обхватив поперёк, и мы полетели на землю вдвоём, в обнимочку, вспахав прошлогоднюю хвою.
Пистолет выскочил из руки немца, улетел куда-то в сторону.
Дальше стало ещё интереснее, чем было до этого.
Другой на месте фашиста начал бы вырываться. Этот – нет. Он крутанулся под моим весом, поймал левой рукой мою кисть, дёрнул на себя, а правым локтем коротко и мерзко ударил снизу вверх, в основание челюсти. Башка мотнулась назад. Моя башка, естественно. В глазах на мгновение плеснуло чёрным.
Школа абверовская. Хотя абвера уже год как нет – всех подгребли под СД. Но учат их по старинке.
Немец тут же попытался развить успех, вывернуться, а потом уйти в захват шеи. Тут он сильно лоханулся. Потому что вырываться из захвата и брать чужую шею – это разные вещи, и на вторую нужна доля секунды.
Я ему этой возможности не дал.
Уронил вес обратно на фашиста, всей грудью, вышибая воздух. Поймал его правую, крутанул и перевалил фрица мордой в хвою. Потом завернул руку наружу, за спину. Что-то громко хрустнуло. Немец коротко, сквозь зубы, зашипел.
Я не останавливался. Коленом придавил лопатки. Свободной рукой нашарил жгут в кармане.
– Тихо. Тихо, – сказал ему в затылок. – Ещё раз дёрнешься, руку сломаю. Мне без разницы, работают ли у тебя конечности, главное – чтобы язык был в порядке.
Немец перестал сопротивляться. Лежал, прижавшись щекой к хвое, и часто дышал.
Я стянул ему запястья. Проверил узел, потом обшарил шинель. Ни документов, ни писем, ни фотографий – ни-хре-на. Пустые карманы, вычищенные заранее, до последней крошки. Только в правом – початая пачка сигарет и всё.
Немец под моим коленом вдруг заговорил. Тихо, куда-то в землю.
– Zu spät, – выдохнул он. – Es ist längst fort…
И вот тут я возрадовался тому, что одиннадцать последних месяцев долбил этот язык, как буйнопомешанный. По вечерам, по ночам, вытаскивая из трофейных газет и из допросных протоколов каждое незнакомое слово. Даже учебник раздобыл. Пользовался любой возможностью, особенно с пленными носителями языка.
Мишка ржал первые полгода над моим фанатичным желанием владеть немецким хоть как-то, потом привык. К тому же Карась прекрасно знал, в личном деле у меня отмечено прекрасное владение языком, а в реальности – «хенде хох» и «гитлер капут».
Зато теперь я неплохо понимаю немецкую речь. И сейчас тоже понял.
«Поздно. Оно давно уехало» – вот что сказал фашист.
Я развернул фрица за плечо. Он посмотрел на меня снизу вверх – на его физиономии не было ни страха, ни злости. Только досада. Ровная, сухая досада человека, который жалеет об одном: не успел доделать работу.
– Что уехало? – спросил я по-немецки.
Он моргнул. Один раз. И сразу же закрылся, будто перед моим носом хлопнули дверью.
Ну и ладно. Дожмём позже.
Поднял его за шиворот, поставил на ноги и погнал вверх по откосу.
Наверху, у путей, всё уже кончилось. Двое немцев из вагона лежали на щебне, третий сидел, привалившись к колесу, и держался за живот. Четвёртого Зотов как раз вязал – деловито, без спешки, как по учебнику. Солдат, который жёг бумаги с моим пленным, связанный сидел тут же. Прямо на земле.
Карась стоял над ним, придерживая левое предплечье. Между пальцев текла кровь.
– Миша? Какого хрена? – сходу накинулся я на капитана.
– Царапнуло, – отмахнулся он. Потом посмотрел на мою добычу и оживился. – О-о-о. Гляньте, кто пришёл. А я уж думал, ты его до самого Штеттина гнать будешь.
– Не пришлось, – усмехнулся я. – Только герр теперь сильно недовольный.
– Так это ничего. – Карась расплылся в своей фирменной улыбке. – Это мы поправим. У нас имеется крайне интересная развлекательная программа.
Глава 2
Комендатуру наши развернули в здании городской школы.
Двухэтажная краснокирпичная коробка с высокими окнами, чугунной оградой и вырванными взрывом воротами подходила для этих нужд больше всего. Хотя, скажем прямо, выбор был невелик. Половина города превратилась в руины, тут особо не развернёшься. То, что школа не пострадала от бомбёжек – настоящее чудо.
Внутри комендатуры стоял запах мела, извести и, почему-то, кислой капусты. Капуста выделялась особенно. Стоило переступить порог, она тут же наглым образом лезла в нос, вызывая желание немедленно выйти на улицу. В коридоре первого этажа вдоль стены спали вповалку бойцы – прямо на полу, подстелив шинели. Большинство из них не проснутся даже от прямого попадания.
На самом деле зрелище для марта сорок пятого обычное. Мы пёрли на запад так, что тылы за нами не поспевали. Наступающая армия ночует там, где её застала темнота, – в подвалах, в сараях, в брошенных домах, в кузовах машин. Пока квартирьеры разберутся, кого куда ставить, дивизия уже уструячила на тридцать километров западнее, и разбираться надо заново.
В Альтдамме вышло иначе. Тут мы застряли на неделю и взяли город полностью под свой контроль только вчера. Фрицы вцепились в плацдарм намертво. Части перемололись, перемешались, роты и батальоны разбросало по всему городу и его окрестностям. Кого-то развели по уцелевшим домам, кто-то так и остался на позициях. А этих сняли с передовой уже под утро, им просто некуда идти. Комендатура топится, крыша целая, пол сухой. Больше на передовой ничего и не надо.