Павел Барчук – СМЕРШ – 1945. Книга восьмая (страница 4)
– Соколов, мой немецкий, может, не так хорош, но тут накладная на восемь бочек солидола. Ошибаться не могу. Фрицы что, дураки? Зачем прятать от нас солидол, который отправили хрен его знает когда и хрен его знает куда.
Я забрал у него лист, отложил его в сторону. Задумался.
Как же объяснить Карасю, чтобы он понял.
В прошлой жизни я восемь лет работал по особо тяжким, из них последние четыре – сплошь серийники. Сослуживцы за глаза говорили, что Волков сам наполовину такой же, иначе бы их не чуял.
Может, и правы были. Не знаю.
Но фокус там всегда один и тот же. Место преступления никогда не рассказывает про убийцу напрямую. Оно рассказывает про то, что убийца сделал специально. Прибрал, унёс, переложил, стёр. Всё остальное он оставляет как есть, потому что ему плевать.
И вот по этой границе – где ему плевать и где вдруг перестало быть плевать – человек и вылезает наружу целиком. То есть надо конкретно искать не те факты, которые остались, а те, которые исчезли.
– Смотри сюда, – я подтянул к себе стопку, которую разбирал последние полчаса. Взял листок, сунул Карасю под нос. – Опись имущества, подлежащего эвакуации. Февраль. Двенадцать позиций, все на месте, пронумерованы честно. А теперь глянь вниз, на итог. Общий вес – четыреста тридцать тонн.
– Ну и что? – Мишка поднял на меня взгляд.
– А то, что я сложил. Все двенадцать позиций дают триста шестьдесят.
Капитан нахмурился, повнимательнее вгляделся в документ.
– То есть, ты хочешь сказать, что пять десятков тон куда-то испарились?
– Именно, – я щелкнул пальцами в воздухе, – Опись переписывали набело. Позиции убрали, а итог перенесли из черновика, не пересчитав. Обычное писарское разгильдяйство. Дальше вот. – Теперь к Карасеву перекочевал один из уцелевших в огне листов. – Совсем другая бумага, другое ведомство. Реестр фактических отгрузок за тот же февраль. Шесть отправок, по каждой – вагоны, вес, получатель. Всё расписано полными словами. Кроме седьмой строчки. Там вместо получателя буква с цифрами. Ни города, ни ведомства. Только код.
– Может, обычное сокращение? – подал голос Зотов.
– Может, – согласился я. – Только по остальным шести никаких сокращений нет. И вес седьмой отгрузки – тадам! Ровно сорок четыре тонны.
Вытащил еще один документ, из стопки, которую успел отложить.
– А вот железнодорожная накладная. К ней положено четыре приложения, все перечислены на обороте. Первое, второе, третье – есть, я их нашёл. Четвёртое – спецификация груза с перечнем содержимого – отсутствует. И ещё в трёх местах то же самое. Три разные бумаги, три разных писаря. А упирается все будто бы в одно.
– Получается, фриц вычищал одну конкретную историю… – медленно проговорил Карась. – Прятал следы того, что увезли в феврале.
– Верно, – подтвердил я. – И знаешь, что самое смешное, он сам это озвучил. Когда я его брал, ляпнул что-то типа… поздно, месяц назад уехало. То есть мы имеем не секретный документы, Мишка, а секретный груз. Получатель зашифрован, спецификация уничтожена, упоминания вычищены из четырёх документов разом. Так не прячут боеприпасы или награбленное – награбленное вообще возят без описи. Так прячут то, о чём не должны знать не только русские, но и половина собственного ведомства.
– Так, ладно… Есть в твоих словах смысл, Соколов. Фриц подчищал одну позицию во всех документах. Согласен. Давай-ка ещё пошерстим то, что уцелело в бочке.
Карась снова полез копаться в обгоревших бумажках, а я вдруг задумался. Вспомнил чёртов «Колокол».
Вернее, я его и не забывал. Чертежи Крестовского были тем локомотивом, который тянул меня в Берлин. Да, возможно, разведка достала бы их быстрее и профессиональнее. Только тогда схемы попадут ровно туда, куда попасть не должны. К руководству Советского Союза. А я очень постарался сделать так, чтобы этого не произошло.
Первым шагом стал тот самый отчёт, отправленный в апреле Судоплатову через Светлова.
Не буду скромничать, отчёт вышел хороший. Я над ним сидел почти сутки. Никогда не думал, что у меня настолько богатая фантазия и прекрасный литературный слог.
В отчёте было изложено следующее. Установка, которую немцы обозначают как «Колокол», представляет собой не оружие, а самую настоящую ловушку для нашей страны. Рейх провел девять серий испытаний за три года. И не добился никакого результата. При этом проект непрерывно поглощает дефицитнейшее сырьё – свинец, ртуть, медь, генераторы, кенотроны. А главное – машина не будет работать без использования человеческих ресурсов. В прямом смысле.
Немцы, имея на руках автора проекта, производственную базу и неограниченный расходный материал, не смогли довести её до рабочего состояния. То, что они замышляли в Одессе, выглядит как бред. Зачем им рисковать и собирать нерабочую приблуду. Но! Если только суть диверсии не была в другом. Они как раз не планировали ничего собирать, они хотели впарить «Колокол» нам.
Далее. На допросе двадцать четвёртого апреля Ратцель предложил доработать установку для Советского Союза. Начальник отдела майор Назаров отнёсся к предложению с интересом и сразу стало понятно, что эта информация ляжет на стол Ивашутину, оттуда – в Москву. И вот тут я, старший лейтенант Соколов, понял, куда всё катится.
Немецкий физик, доктор наук, штурмбаннфюрер СС садится в Москве под охраной и на два года уводит советские ресурсы и советских специалистов в проект, который сам же не смог доделать. Легально. С санкции. С охраной за государственный счёт. А чем это чревато – уже очевидно.
Дальше я писал, что доложить и ждать результата не мог. Проблему надо было решать здесь и сейчас. Принял решение единолично. Ратцель должен был умереть, иначе сотрудничество с ним, предложение о котором непременно приняли бы, могло стать ядом, медленно убивающим нашу страну. Это не считая того, что машина, собранная под руководством фрица, может все-таки оказаться рабочим вариантом, но работать она будет совсем не так, как мы думаем. К примеру, уничтожит половину Москвы. Мы не знаем всех подводных камней. Наука наша, конечно, самая лучшая и всё такое, но опасность слишком велика. Вину признаю. Наказание приму.
Красивый отчёт. Ни единой выдуманной детали. Показания Гуревича по закупкам – есть. Стенограмма допроса Ратцеля про девять серий и про человеческие жертвы – есть. Всё правда.
Придуман только вывод. Я написал: машина не работает и работать не будет, в этом как раз кроется ловушка. А если вдруг заработает – тем более ловушка. Последний привет от Гитлера.
Пожалуй, такой отчёт мог принять и понять только Судоплатов. В итоге я не ошибся.
Через месяц пришёл ответ. Одной строчкой.
Продолжать работу – это ещё один нюанс, которого я добился своим отчётом.
Сеть Пророка после смерти Борисова вроде как была уничтожена целиком. Крестовский, Воронов, Мельников, Лесник, Аптекарь, Борисов, Ратцель – всё. Разрабатывать некого. Агента при таком раскладе отзывают. А мне в Москву очень не хотелось. Мне хотелось в Берлин. Попасть туда в 1944 можно было только одним образом – в составе действующей армии.
Поэтому я сделал ход конём. Указал Павлу Анатольевичу новую возможную задачу для себя самого.
Логика простая, и она даже выглядела убедительно. Борисов выкрал схемы в июне сорок третьего и ушёл к немцам. Но Борисов – чекист, а не физик. Он не мог оценить, что именно тащит, и уж точно не мог объяснить немцам, чем доработанный вариант отличается от их собственного. А Ратцель на допросе показал: разницу поняли сразу и проект перезапустили немедленно.
Значит, Борисов был курьером. Кто-то объяснил ему ценность бумаг ещё до того, как он их унес к фрицам. То есть, имеется еще один человек, о котором нам неизвестно. И он далеко не последнюю должность занимает.
В первом ответе о моей версии не было сказано ни слова. Только приказ оставаться на месте и нести службу в рядах контрразведки.
Затем полгода меня никто не дёргал. Мы с Мишкой спокойно работали под началом Ивашутина, который, надо признать, теперь косился в мою сторону с опаской. Пётр Иванович тоже не дурак. Понял: если под боком трётся человек из Москвы, да еще под прикрытием, значит, это может быть чревато для самого генерала.
А в декабре пришел новый приказ.
Меня и Карася откомандировали в Управление контрразведки 1-го Белорусского фронта. К генерал-лейтенанту Вадису.
И это был неожиданный, но очень уместный для моих планов поворот. К тому же, предельно понятный.
Я написал в Москву, что предатели уничтожены не все. Кто в таком случае попадает под подозрение? Человек, который был рядом с Борисовым. Который им руководил. Москве потребовалось полгода чтобы прийти к этому выводу. Ну или они просто наблюдали за Вадисом. а теперь решили получить твердое доказательство либо вины генерала, либо его невиновности.
– Товарищ старший лейтенант…
Я поднял голову, посмотрел на Зотова.
– Вы изучаете один документ уже пять минут, – сказал лейтенант. – Что-то нашли?
Пять минут… Мне казалось прошло секунд двадцать. Хрена себе, задумался.
– Да нет, – ответил я. – Не нашел. Ты не отвлекайся, Лёня. Работай.
– Так точно, – согласился он и снова принялся возиться в остатках бумаг.
Внезапно дверь без стука распахнулась.