Павел Барчук – СМЕРШ - 1945. Книга 2 (страница 9)

Впрочем, у армейской разведки свои приметы. Они удачи никогда не желают. И не прощаются.

Сидорчук завёл мотор. Светлов надел фуражку, поправил козырёк двумя пальцами.

— Трогай, — бросил он по-немецки.

Теперь родной язык придётся забыть на всё время операции. Это важный нюанс, на котором можно нехило проколоться. Чисто на автомате, в самый неподходящий момент ляпнуть что-то на русском.

И тут дело не в уровне профессионализма, а в работе мозга. Если, к примеру, тому же Светлову случайно наступят на ногу, а он полчаса назад трепался с нами по-свойски, то мат у него вырвется исключительно русский. Поэтому даже между собой мы должны говорить на языке фрицев. Ну, пожалуй, кроме Карася.

Ильич завёл «Опель», машина покатила в сторону, куда указывал Шилов. На шоссе выехали в четверть второго ночи.

И сразу же встали.

Дорога и правда была забита намертво. В два ряда, борт к борту, вперемешку. Армейские грузовики с потушенными фарами. Легковушки. Тягач без прицепа. Автобус с выбитыми окнами. Реквизированный фургон, на борту которого ещё читалась надпись какой-то пивоварни.

Рядом с с машинами ползли подводы.

Длинные, с решётчатыми бортами, укрытые сверху брезентом на дугах. Одну тянула пара тяжеловозов, вторую — вол, третью, я не сразу поверил своим глазам, обычная корова. Лошадей у местных явно выгребли подчистую.

Причём выглядело всё это не как бегство, а как обычный переезд. Сундуки, перины, увязанная мебель, у кого-то торчала из-под брезента ножка швейной машинки. Люди собирались основательно, по-хозяйски, и, похоже, до последнего верили, что едут ненадолго.

Тут же, между машинами и повозками, шли пешие. С чемоданами, с мешками, с колясками. Кто-то катил велосипед, увешанный тюками так, что ехать на нём было невозможно.

К задку одной из подвод были привязаны две коровы. Они упирались, тормозили и мешали всем сразу.

Где армия, а где гражданские, вообще не разобрать. Всё смешалось. К тому же бравые солдаты вермахта уже не выглядели такими орлами, как в 1941-м, потрепали мы их изрядно.

Сидорчук аккуратно вклинился между грузовиком и повозкой, но это не дало ровным счетом ни хрена. Проблема заключалась в том, что движение выглядело как бестолковое топтание на месте с крохотными перемещениями вперёд. Десять минут стоим, не глушим мотор, три минуты едем. В результате каждого рывка получалось преодолеть не больше ста метров.

Я сидел, привалившись плечом к двери, держал МР-40 на коленях, смотрел в окно и вспоминал последние два часа.

Сначала мы сделали из Мишки настоящего пленного. Перевязь пришлось замочить в прибрежной жиже и вывалять в глине — белая тряпка у арестанта смотрится дико. Потом так же изговняли саму повязку. Следом окончательно добили гимнастёрку. Левый рукав у неё и так был разорван из-за руки, добавили ещё оторванную пуговицу, пятна грязи и выдранный внизу клок. Ремень сняли, погоны оставили. Мы везём офицера, у нас важный арестант в машине, это должно быть видно. Шинель накинули сверху, чтобы Мишка в одной гимнастёрке не окочурился.

Порошки со стрептоцидом, которые напарнику вручил доктор, он сунул в сапог. Потому как стрептоцид нам по-любому нужен, чтобы у Карася рана не стала хуже. При первой возможности надо будет её обработать, в меру того, как позволят обстоятельства, засыпать лекарство, потом снова вернуть перевязи убогий вид. Запасные бинты лежали свернутыми под сиденьем.

Тогда же мы оговорили ситуацию с наручниками.

Левую руку трогать нельзя. Она на перевязи. Приковать здоровую — самое то. К тому же на посту должны видеть не раненого страдальца, а опасного офицера, которого держат на коротком поводке. Иначе зачем конвой.

Ключ я сунул в Мишкин сапог, рядом со стрептоцидом. Если на посту случится заварушка и меня убьют, лезть через чужой труп раненой рукой — дурь. А вот до собственного голенища он по-любому дотянется.

План, конечно, такое себе, но всяко лучше, чем верёвка и надежда на фарт.

Сама переправа прошла на удивление буднично.

Мотор заглушили, машину закатили на понтон руками. Делали все молча, стараясь не производить лишнего шума. Потом паром пошёл по реке. Двигались медленно из-за течения, которое сносило нас правее. Если бы не опыт сапёров и не их деловитое упорство, хрен бы мы оказались в нужном месте.

Потом была дамба.

Шилов шёл впереди, метрах в десяти. Сидорчук тащился за ним на первой передаче, ориентируясь по белой полосе. Слева и справа лежало болото и наши мины. По центру — насыпь шириной в две телеги.

Один раз над низиной поднялась ракета.

Мы сделали всё, как велел Шилов. Ильич заглушил мотор, сам разведчик рухнул лицом в насыпь. Все замерли.

Белый свет качался на парашютике, и тени по дамбе метались, как живые. Мне в те секунды казалось, что нас видно от самого Берлина.

В реальности — вряд ли. От немецкого поста нас отделяло не меньше полутора верст. К тому же в ночи качающийся свет бил по глазам не только нам, но и тому, кто ракету запустил. Взгляд в таких условиях в первую очередь выцепляет движение, а мы не двигались. Тёмный прямоугольник на тёмной насыпи никого не заинтересует, если специально не всматриваться.

Мы изображали истуканов минуты две, пока догорала ракета. Потом ещё столько же ждали, пока глаза отойдут от вспышки, и только после этого, по команде Шилова, Сидорчук снова запустил двигатель.

Три раза разведчик останавливал нас поднятой рукой и уходил вперёд один. Возвращался, махал — двигайтесь. Что он там проверял, неизвестно.

Вот, собственно, и всё. Никакой стрельбы, никакой погони, никаких немецких дозоров.

— Опять затор, — сообщил Сидорчук по-немецки.

Я оторвался от окна и заодно от воспоминаний, посмотрел вперёд. По мне так не «опять», а снова. Он, этот затор, и не заканчивался.

Колонна проползла ещё немного, снова встала.

И тут, метрах в трёхстах от нас, замелькали фонари. Кто-то шёл вдоль потока навстречу движению и совершенно наглым образом светил прямо на людей. Немцы жмурились, жались друг к другу, но не отворачивались.

— Жандармерия, — негромко сказал Светлов, пристально вглядываясь вперёд.

Говорил Митя, естественно, по-немецки.

По обочине, мимо машин и повозок, двигались трое. Каски, плащ-накидки, автоматы на груди. А поверх накидок — то, что видно даже в темноте, потому что оно ловит любой отсвет. Металлические горжеты на цепочках. Пластина полумесяцем, с орлом и надписью — Feldgendarmerie.

Полевая жандармерия. Военная полиция вермахта. Организация, отдалённо похожая на наши комендантские патрули, только с полномочиями раза в три шире.

Занимались они ровно тем же, чем занимаются все военные полицейские во всех армиях мира. Регулировали движение на дорогах, охраняли мосты и переправы, конвоировали пленных, ловили мародёров, проверяли документы у всех, кто передвигается вне строя. Плюс на оккупированных территориях выполняли карательные функции. Устраивали облавы, угоняли людей в Германию. По этой части у нас к ним накопился отдельный, очень длинный счёт.

Формально жандармы подчинялись своему командованию. Фактически на дороге они были главной силой и страшилкой. Остановить могли кого угодно, включая штабного полковника. И конкретно в данном случае полковник останавливался, потому что спорить с этими мудаками себе дороже.

Немецкие солдаты прозвали их — Kettenhunde. Цепные псы.

Прозвище, надо сказать, точное. С той поправкой, что цепи на них давно уже не было, они получили свободу действий и расширенные полномочия. Потому что к марту сорок пятого жандармерия занималась в основном одним делом — ловила своих.

Работали эти граждане деловито. Подходили к машине или к повозке, светили фонарём, коротко бросали пару слов. Если ответ устраивал — шли дальше. Если нет, водителя или пассажира вытаскивали на обочину.

Пока они двигались в нашу сторону, успели выдернуть троих солдат. Молодых, лет по двадцать. Один пытался что-то объяснять, размахивая какой-то бумажкой. Жандарм забрал у него бумажку, посветил, скомкал и сунул себе в карман. Хоть в рожу не бросил, и то слава богу.

Всех троих отвели к обочине, метров на двадцать вперёд.

Там я разглядел ещё двоих жандармов и грузовик с откинутым задним бортом. Возле грузовика, под тентом, уже топталась группа человек в десять. Стояли смирно, сбившись в кучу, руки держали за спиной.

Схема работы простая. Патруль идёт вдоль колонны, проверяет всех, кто двигается на запад. Если что-то не устроило, задерживают и отводят к машине, там их принимают. Как машина наберётся, бедолаг отвезут. Куда — вопрос отдельный, но точно могу сказать: финал будет очень печальный.

— Ищут отбившихся, — тихо высказался Светлов. — Февральский приказ. Военнослужащий вне подразделения без подтверждённого предписания считается дезертиром. Разбираются на месте.

Про февральский приказ я знал.

В прошлой жизни, когда рыл архивы по «Колоколу», перелопатил гору всего смежного. В том числе читал про Standgerichte, летучие военно-полевые суды, образованные в феврале сорок пятого. Состав предельно простой — судья, партийный функционер и офицер. Всего трое. Заседание, если это можно так назвать, длилось не более пятнадцати минут. Решение обжалованию не подлежало и исполнялось немедленно.

Меня тогда позабавило сходство с другими тройками, которые после развала Союза наши либералы и псевдопатриоты использовали, чтобы ткнуть пальцем в «кровавый» режим.