Павел Барчук – СМЕРШ - 1945. Книга 2 (страница 11)
Ильич тронулся вперёд, осторожно пробираясь между сдвинутым в сторону транспортом.
Кранц проводил нас взглядом, козырнул. Митя ответить не соизволил — просто смотрел вперёд, будто поблизости нет вообще никакой полевой жандармерии. Есть только холуи, обязанные выполнять приказы.
Сказать честно, я был впечатлён. Светлов ни разу не повысил голос. Ни разу не пригрозил, не сослался на свое руководство. Просто вышел, помахал корочкой, сказал пять фраз и все. Мы уже двигаемся по дороге, наплевав на заторы, на полевую жандармерию и на чертовых коров.
— Да уж… — тихо высказался Карась, он в отличие от нас спокойно говорил на родном языке. — Не в той стране вы родились, герр штурмбаннфюрер. Эсэсовец из вас вышел — загляденье.
Глава 6
Наш «Опель» тяжело переваливался на колдобинах, но упорно двигался вперед. Объездная дорога и правда имелась, другой вопрос, что была она, мягко говоря, разбитой в хлам. Узкие щели светомаскировочных насадок выхватывали из кромешной тьмы её жалкие остатки: заполненные ледяной водой глубокие колеи, грязное месиво и голые кусты по обочинам. Унылое зрелище. В некоторых местах даже удручающее.
На нашем пути то и дело попадались признаки вымирания. Например, брошенная телега со сломанной осью. А возле телеги — мёртвая лошадь с раздутым животом. Обычный пейзаж, когда одна армия отступает, а вторая хреначит её и в хвост и в гриву.
Сидорчук крутил баранку сосредоточенно, стараясь объезжать самые гиблые места. Выходило у него не очень. Потому как всё, что нас окружало, в принципе было гиблым местом. С другой стороны — лучше так, чем тыркаться на дороге, забитой под самую завязку.
Минут через тридцать я вдруг понял, что слышу не только гул мотора. Справа раздавался тихий, прерывистый звук, подозрительно похожий на клацанье зубов.
Повернул голову, посмотрел на Карася.
Капитан сидел, вжавшись в спинку сиденья, и мелко, безостановочно дрожал. Лицо напарника даже в темноте выглядело пепельно-серым, покрытым испариной. При этом наш доблестный командир упорно пытался делать вид, будто все у него хорошо. Сжимал челюсть и тщательно дышал через нос. Ослиное упрямство не позволяло Карасеву открыто показать, насколько ему хреново.
Похоже, Мишкин организм, истощённый диким напряжением последних суток, перестал справляться со своей задачей и решил наглядно продемонстрировать, чем закончится нежелание капитана соблюдать предписания доктора. Плюс растревоженная рана добавила огоньку.
— Солдат, — скомандовал я Ильичу по-немецки. — Ищи съезд. У нас пленный того и гляди концы отдаст. Требуется остановка.
Старшина убрал ногу с педали газа. Машина клюнула носом, сбавляя ход.
— Какого чёрта, герры? — хрипло выдавил Карасев, пытаясь унять дрожь. Ему хватило тех знаний языка, которые имеются, чтобы понять, какой приказ я отдал Ильичу. — Гоним прямо. До станции пилить и пилить.
— Пилить и пилить надо в нормальном состоянии. Сейчас необходимо проверить твою рану, — я старался говорить медленно и чётко, чтобы капитан улавливал смысл немецких фраз. — Иначе на станцию мы приедем не с пленным, а с трупом. Думаю, на постах возникнет вопрос: на кой чёрт мы катаем в машине мёртвого советского офицера? Проверим твою рану, промоем, если надо. Обработаем стрептоцидом.
Мишка скрипнул зубами, что-то недовольно забубнил себе под нос. По-моему, про каких-то охреневших старлеев. Но спорить перестал. Хоть на том спасибо.
— Герр унтер-офицер, — отозвался с переднего сиденья Светлов. — Если вы рассчитываете найти колодец или что-то подобное, имейте в виду: при отходе части вермахта могут травить источники воды.
— На месте разберёмся, герр штурмбаннфюрер, — ответил я. — В любом случае нам нужна какая-нибудь деревня или хотя бы водоём. Вы помните карту, которую мы изучали перед нашей поездкой? Где-то здесь есть поселения, пара штук.
Комсомолец подумал немного. Судя по всему, в отличие от меня, карту он не помнил, а потому возразить не мог. Затем Митя посмотрел на покрытое испариной лицо Карасева и коротко кивнул, соглашаясь с доводами. Как бы то ни было, мы не можем игнорировать состояние капитана.
Тусклый свет прикрытых фар мазнул по обочине, Сидорчук остановил машину.
— Товарищи… господа, то есть, — поправился старшина, сразу переключаясь на немецкий. — Тут развилка. И следы свежие. Очень похоже, что ведут к жилью.
Он вылез из машины, прошёл вперёд метров десять, присел на корточки прямо посреди дороги.
Я выбрался следом и двинул к старшине. Хотелось понять, что именно он пытается разглядеть в грязи.
Ильич несколько секунд водил ладонью над колеёй, будто грел руки. Потом ткнул пальцем.
— Вот, смотрите. Тут телеги шли. Не одна, много. Колея глубокая, гружёные были под завязку.
— Давно?
— Дня три-четыре. — Старшина потрогал край отпечатка. — Видите, кромка обвалилась и подсохла? Свежий след держит форму, стенка острая. А тут уже осыпалось.
Он поднялся, прошёл ещё несколько шагов и снова присел.
— Глядите на комья. Копыто или колесо землю выбрасывает назад, против хода. Вон, вон и вон, все хвостики в одну сторону смотрят. Значит, шли они от деревни на дорогу.
Ильич кивнул на кусты у обочины.
— И вон ещё. Ветки обломаны с одной стороны, все в ту же сторону завёрнуты. Так бывает, когда мимо гонят скотину. Корова, она же прёт по прямой. То есть уходили со всем добром и со скотиной. Днями тремя раньше нас. Думаю, деревня действительно где-то рядом, и там скорее всего никого нет.
Он покрутил головой, а потом махнул рукой в сторону развилки.
— Нам туда. Там должно быть жильё.
— Ну ты даёшь… солдат… — усмехнулся я.
Сидорчук еле заметно поморщился. Ему сильно не нравилось, что я обращаюсь к нему как к немецкому рядовому, но старшина понимал: это необходимость.
— Охоту люблю, — пожал он плечами. — Да вы и сами знаете. Не раз уже мои умения нам на руку были. — Ильич глянул на меня хитренько, а потом добавил ехидно: — Герр унтер-офицер.
Мы вернулись к машине. Расселились по местам и поехали вперёд. Метров через пятьсот увидели покосившийся деревянный указатель, на котором белой краской было написано «Gross-Tiefenbach».
— Сворачивай, — велел я старшине.
Деревня Гросс-Тифенбах вынырнула из темноты минут через десять. Вся разом, десятком крепких строений. Она оказалась небольшой и сильно напоминала картинку с открытки.
Фрицы строились основательно. Добротный красный кирпич, крутые черепичные крыши, высокие каменные заборы. Всё аккуратно, плотненько. Дома стояли не абы как, а фасадами вдоль единственной улицы. Даже в темноте было видно, что линия ровная, будто ее вывели по линеечке.
Двигаться вглубь деревни пока не стали. Сидорчук остановил машину неподалёку от первого двора, выключил зажигание.
Тут же навалилась тишина. Мёртвая, давящая.
Любое поселение подобного типа всегда живёт в звуках. Лай собак, мычание коров, истошный ор кошек — что угодно. Здесь же не было ни черта. Деревня выглядела пустой. Кованые ворота нескольких дворов были распахнуты настежь. Судя по всему, местные бежали быстро, прихватив только самое ценное.
Я вытащил из Мишкиного сапога ключ от наручников, отстегнул браслеты. Карась тут же завозился, тряхнул затёкшей рукой.
Мы с Сидорчуком вышли на улицу, замерли возле «Опеля», сканируя темноту.
— Никого нет, — констатировал Ильич.
Я обернулся к Светлову, который уже выбирался со своего места.
— Герр штурмбаннфюрер, — негромко обратился к нему. — Поищу воду, а вы с солдатом…
Старшина снова недовольно хмыкнул. Ну ладно. Можно и без солдата. По документам он у нас Ганс Риббех.
— А вы с Гансом, — исправился я, — оставайтесь возле машины. Будьте внимательны. Мало ли.
Вообще конечно командир группы Мишка, но сейчас никто не возражал, что я немного перетянул данную функцию на себя.
Лейтенант молча кивнул. Он тоже прекрасно понимал: в этой неестественной тишине может таиться любая дрянь. Засада дезертиров, например. Если жители покинули село около трех дней назад, тут могли обосноваться новые «постояльцы».
Я взял автомат и двинул по улице.
Метров через двести передо мной появилась площадь. Хотя площадью это назвать язык не поворачивался. Так, расширение улицы, шагов сто в поперечнике, мощённое булыжником.
Посреди «лобного места» стояла липа. Старая, толстая, с обрубленными по кругу ветвями — такие немцы сажают в центре деревни и потом двести лет считают своей главной достопримечательностью.
Слева от липы находилось приземистое здание с широкими воротами. Пожарный сарай. Ворота приоткрыты, внутри пусто. Помпу увезли, что логично: вещь ценная, на колёсах, в хозяйстве пригодится.
Напротив — двухэтажный дом с вывеской на кронштейне. Вывеску мотало ветром, и она поскрипывала. Единственный звук на всю деревню. Я задрал голову, прочитал: «Zur Linde». Трактир «У Липы», стало быть. Название незамысловатое, зато прямо в точку — вот тебе липа, вот тебе и трактир при ней.
Окна первого этажа были выбиты. Причём не осколками снаружи, а изнутри. Справа от трактира торчал столб с деревянным козырьком и застеклённым щитом. Доска объявлений. За стеклом висели три бумажки. Я подошёл, зажёг спичку, прикрывая её ладонью.
Первая — распоряжение об учёте молочного скота. Октябрь сорок четвёртого.
Вторая — про светомаскировку.
Третья, самая свежая и самая короткая, извещала население, что покидать место жительства без разрешения запрещено. Виновные подлежат ответственности по законам военного времени. Датировано пятым марта.