Павел Барчук – СМЕРШ - 1945. Книга 2 (страница 12)

Ну да. Судя по распахнутым воротам и пустым дворам, население это распоряжение изучило внимательно и сделало ровно наоборот.

Прямо у липы, на невысоком постаменте, стоял камень. Обычный серый обелиск, метра полтора. Я подошёл ближе.

На камне была прикреплена табличка со списком фамилий, указаны две даты. Четырнадцатый и восемнадцатый годы. Что-то типа памятника погибшим в Первой мировой. Всего восемнадцать фамилий. Некоторые повторялись. Три Ланге, два Хеммерлинг, четыре Штрак — видимо, братья или родня.

Забавно. Деревня крохотная, а у них тут и трактир, и памятный камень, и доска объявлений, и даже пожарный сарай имеется. Одно слово — бюргеры, мать их так.

Колодец нашёлся тут же, на площади. Он прятался прямо за липой, по пути к пожарному сараю. Логично.

Выглядел источник воды под стать деревне — фундаментально. Круг из тёсаного камня по пояс высотой, швы аккуратно затёрты раствором. Сверху — двускатный навес на четырёх дубовых столбах, крытый той же черепицей, что и дома. В два передних столба врезаны чугунные опоры, в них ходит толстый деревянный вал с кованой рукоятью.

С вала свисала цепь. Тяжёлая, промасленная, без единого ржавого звена. За колодцем тут следили не для галочки.

Я осторожно положил автомат на край каменного круга, чтобы в случае чего перехватить оружие за долю секунды. Взялся за рукоять, крутанул ворот. Механизм жалобно скрипнул. В ночной тишине этот звук резанул по нервам, как пенопласт по стеклу.

Вытащил тяжёлое дубовое ведро, окованное по краю железной полосой. Вода плескалась через край, заливая брусчатку.

Бросаться к воде и жадно пить было бы верхом идиотизма. Сначала зачерпнул горстью, поднёс к носу. Понюхал. Почти как родниковая. Химией вроде бы не отдаёт. С другой стороны, если травили, то чем-то наподобие мышьяка. А его по запаху в воде хрен определишь.

Немецкая армия получила чёткий указ при отступлении уничтожать всё, что получится. Конкретной задачи портить водоёмы и колодцы у них вроде нет. Да и деревенька выглядит вполне целой. Однако могли постараться местные. Мы же для них захватчики и враги.

Правда, надежда, что вода чистая, всё же имелась. В деревню приказ спускают сверху, исполнять его должен кто-то конкретный. Староста, местный начальник, человек с фамилией и семьёй. Немцы со своих мест снимаются тяжело и всё равно упорно верят, что это временные меры. Стал бы староста портить деревенский колодец? Очень сомневаюсь. Он уверен, что скоро вернётся. Что они тогда будут сами делать?

Внезапно на периферии зрения скользнула тень. Слева. Метрах в пятнадцати. Со стороны пожарного сарая.

За его торцом, там, где к стене примыкала кирпичная пристройка, густо поросшая плющом, кто-то был. Силуэт мелькнул на фоне светлого раствора между кирпичами и тут же исчез.

Местные? Дезертиры? Засада?

Резко оборачиваться не стал. Продолжал пялиться в ведро, делая вид, будто напряжённо изучаю воду. Чуть сместил центр тяжести на правую ногу. Медленно, как бы невзначай, выпрямился. Сделал шаг в сторону, потом ещё один. Будто разминаю затёкшую спину.

Двигался боком, постепенно сокращая дистанцию до пристройки. А затем резко сорвался с места. В три гигантских прыжка преодолел расстояние. Нырнул за угол, левой рукой вслепую рванул затаившуюся в плюще фигуру на себя. Дёрнул с силой, выволакивая шпиона из-под стены прямо на брусчатку.

Приготовился ударить, но… кулак замер в воздухе.

Передо мной на камнях, вжав голову в худые плечи, сидел пацан. Немецкий мальчишка. Лет восьми, не больше. Он часто дышал и таращился на меня полными ужаса глазищами.

— Wer ist noch hier? (Кто ещё здесь?) — тихо, но жёстко спросил я по-немецки.

Пацан замычал в ответ, отчаянно затряс головой.

— Wo sind die Erwachsenen? (Где взрослые?)

Снова мычание. Контакта ноль. Либо от страха язык отнялся, либо вообще немой.

Оставлять его здесь, в темноте, — верх идиотизма. Одинокий восьмилетний ребёнок в брошенной прифронтовой деревне — нонсенс. Дети сами по себе в таких условиях не выживают. Значит, взрослые точно где-то рядом. Отпустить мелкого шпиона — дать ему возможность побежать к своим и поднять тревогу.

И тут большой вопрос, кто у нас «местные». Дезертиры, не пожелавшие уходить деревенские жители или вообще кто-нибудь похуже.

Я схватил пацана за шиворот куртки, рывком поднял на ноги. Мелкий пискнул, попытался вывернуться, хрен там. Держал его крепко. Подтащил пацанёнка к колодцу, забрал автомат и только после этого поволок его к машине. При этом попутно старался контролировать пространство вокруг. Чтобы мне в голову не прилетел камень. Или вилы промеж лопаток. Или пуля дезертира. Вариантов много.

Мальчишка пытался упираться, но затея это была бесперспективная. Что он сделает против взрослого мужика?

Машина стояла на месте, там почти ничего не изменилось. Сидорчук замер у капота, внимательно изучая темноту, с автоматом наготове. Теперь только задняя дверца машины была распахнута. Карась устроился на сиденье, выставив ноги наружу. Здоровая рука покоилась на колене, капитан хмуро осматривал периметр. Светлов дежурил чуть в стороне.

Увидев мою «добычу», лейтенант удивлённо вскинул брови.

— Was ist das denn? (Это ещё что такое?) — ледяным тоном поинтересовался комсомолец. Надо отдать ему должное, из роли эсэсовца он не выходил ни на секунду.

— Am Brunnen gefunden, Herr Sturmbannführer (Нашёл у колодца, господин штурмбаннфюрер), — «доложил» я в ответ, подталкивая мальчишку вперёд. — Подглядывал из укрытия. Молчит, на вопросы не отвечает.

Мишка с интересом уставился на пацана, но благоразумно промолчал. Пленному советскому офицеру влезать в разговор конвоиров не положено.

Я перевёл взгляд на Сидорчука.

— Soldat! (Солдат!) — обратился к старшине, чеканя немецкие слова. — Колодец прямо по улице, за старой липой. Вода вроде бы чистая, но надо будет ещё раз проверить. Бери из багажника флягу и котелок, ступай за водой. Ведро там на цепи, не утащишь.

— Jawohl, Herr Unteroffizier (Слушаюсь, господин унтер-офицер), — козырнул Ильич.

Старшина быстро выудил из машины названные мной емкости и бесшумно растворился в темноте, направившись в сторону площади.

Я снова повернулся к пацану. Мелкий дрожал и затравленно пялился на эсэсовский мундир Светлова. Мне показалось, чёртов мундир он боится даже больше, чем автомат в моих руках. Чёрт… Теперь из этого Гавроша вообще ни слова не вытянешь.

Присел перед ним на корточки, автомат положил себе на колени. Жёстко перехватил мальчишку за худые плечи, заставил смотреть прямо мне в глаза.

— Hör mir zu (Послушай меня), — начал тихо, с нажимом. — Я хочу услышать ответ. Ты здесь не один. Кто прячется в домах? Сколько их? Где именно находятся?

Мальчишка судорожно сглотнул, замотал головой. Из горла снова вырвалось нечленораздельное мычание. Да твою ж мать…

Я ослабил хватку. Потом подумал и убрал руки вообще. Постарался говорить мягче.

— Gut. Wer war bei dir? (Хорошо. Кто был с тобой?)

Ответ пришёл совсем не оттуда, откуда ожидался.

Прямо за спиной, со стороны ближайшего тёмного двора, отчётливо и громко лязгнул взводимый курок. А потом раздался злой голос:

— Nimm deine Hände von ihm. Schnell! (Убрал от него руки! Быстро!)

Глава 7

Голос был женский.

Вот это, честно скажу, выбило меня из колеи основательно. Секунды на полторы, но выбило.

Ещё в момент, когда прозвучал щелчок, я мысленно успел перебрать все варианты, кто может сидеть в этой деревне. Дезертиры. Фольксштурм. Отставшие от части солдаты. Полевая жандармерия, чтоб ей провалиться. Даже, чем чёрт не шутит, наша разведгруппа, от которой нам прилетело бы первым делом.

Женщина в этот список не входила вообще. Причём молодая. По голосу — совсем ещё девчонка.

Мозг заработал в рабочем режиме, анализируя ситуацию.

Девчонка нервничает и почти кричит. Это самое главное. Человек, который готов стрелять, не орёт. Он стреляет. Крик — это попытка договориться, а договариваться пытаются те, кто не может или не хочет нажать на спуск. Либо не умеет вовсе.

Второе. Что именно она кричит.

Не «руки вверх», не «бросьте оружие», не «стоять». Она требует убрать руки от пацана. То есть цель не мы, а мальчишка. Мы для неё вообще чисто препятствие.

Третье. Если бы во дворе сидела группа, командовал бы мужчина. И командовал бы совсем иначе — коротко, по существу.

Четвёртое, и оно ставит точку. Девчонка вылезла одна. Против четверых вооружённых мужиков в немецкой форме. Ради восьмилетнего пацана. Так поступают только в одном случае, когда, кроме этого пацана, у тебя больше никого не осталось.

Значит, их двое. Девушка и мелкий. Больше в Гросс-Тифенбахе никого нет.

Проверить я это, разумеется, не мог, но был уверен процентов на девяносто. В нашем положении — вполне рабочая цифра.

Медленно, чтобы не спровоцировать девчонку, снял автомат с колен. Взял правой рукой, чуть отвёл в сторону — жест, понятный на любом языке. Мол, всё, кладу оружие, не нервничайте.

Выдержал паузу буквально в одно мгновение, потом начал действовать.

Выпрямился, разворачиваясь на месте, левой рукой сгрёб пацана за шиворот, вытолкнул его перед собой, как щит. Ствол МР-40 упёрся ему точно между худых лопаток.

Всё вместе заняло полторы секунды. Может, две.

Теперь я стоял лицом к тёмному двору, прикрытый ребёнком, палец держал на спусковом крючке.