Павел Барчук – СМЕРШ - 1945. Книга 2 (страница 22)

Я чуть не рассмеялся от облегчения, потому как ситуация складывалась лучше, чем мы рассчитывали.

Фрицу явно приспичило в сортир. Причём конкретно так приспичило, судя по походке и выражению лица. А самое главное, он двигался как раз в тот самый тёмный угол, куда мы и собирались заманивать жертву. И тут нам повезло дважды. Фельдфебель не рискнул бежать до нужника, который на вокзале тоже имелся. То ли по причине сильного желания облегчить мочевой пузырь, то ли просто не хотел толкаться среди стремящихся посетить клозет.

Лучше не придумаешь. Не придётся подходить, разговаривать, светиться. Клиент сам идёт куда надо.

Я поймал взгляд старшины, сплюнул на землю, растер. Как договаривались. Затем мотнул головой в след фельдфебелю.

Ильич проследил, куда я показываю, всё понял. Сунул сигареты в карман, поднялся с ящика — вроде как размял ноги — и двинулся неспешно в ту же сторону, забирая по дуге. Он держался поодаль, страхуя. Его задача теперь — не участвовать, а стеречь. Смотреть, чтобы в закуток случайно не забрёл кто-то ещё. И если забредёт — заболтать, увести, спровадить.

Я отлепился от стены, пошёл за фельдфебелем.

Не спеша, вразвалочку. Просто ещё один служивый, которому тоже, видать, приспичило. На забитой станции таких — половина, у сортиров вечно очередь, а нужники переполнены, вот народ и разбредается по углам.

Фельдфебель нырнул за пакгауз, в темноту. Я прибавил шагу.

Закуток оказался что надо. Узкий проход между кирпичной стеной склада и бортом товарного состава. Небо на востоке уже понемногу серело — ночь отступала, близился рассвет, который в здешних местах наступает ближе к шести утра. Но в тесном проходе ещё держалась плотная тень.

Прежде чем нырнуть следом, я на секунду задержался у угла пакгауза. Оглянулся. Проверил, не увязался ли за фельдфебелем ещё кто, не смотрит ли кто в нашу сторону. Никого не было. Вот и чудненько.

Фельдфебель уже расстегнулся, привалился одной рукой к стене, занялся своим неотложным делом и обо всём на свете забыл. Оно и понятно — не до бдительности человеку, когда терпел до последнего.

Я подошёл сзади. Тихо, мягко, перекатываясь с пятки на носок.

Бить по голове — ненадёжно. Это в кино показывают, как ударом по затылку герой вырубает соперника на полдня. В реальности хрен там. Пара минут, если повезёт. То есть очнётся наш фриц в процессе раздевания и начнёт орать. Поэтому мы применим совсем другой приём.

Метр. Полметра.

Фельдфебель что-то довольно замычал себе под нос, занятый своим неотложным делом.

Я рванул вперёд, захватил его шею локтевым сгибом, пережал сонную артерию, потянул на себя. Немец дёрнулся, засипел, вскинул было руки — но поздно. Кровь к башке перестала поступать, и через несколько секунд он обмяк, повис на мне кулём.

Готово.

Я обернулся, свистнул в сторону, где караулил Ильич.

Сидорчук возник рядом мгновенно, будто только этого и ждал. Мы подхватили обмякшее тело — я под руки, старшина за ноги — и уволокли ещё глубже в закуток, под самый борт товарного вагона, в непроглядную тень.

Ильич шустро метнулся назад, высунул нос из-за угла, оглядел прилегающую территорию.

— Чисто, — шепнул он, вернувшись. — Никого.

— Работаем.

Мы принялись стягивать с фрица форму. Быстро, деловито, в четыре руки. Шинель долой. Ремень и китель туда же. Сидорчук взялся за правый сапог, я за левый.

И вот тут наш красавец начал подавать признаки жизни.

Фельдфебель завозился, замычал, веки его задёргались. Здоровый оказался, чёрт. Другой бы после такого захвата ещё десять минут овощем провалялся, а этот уже глаза закатывает, воздух ртом ловит.

— Да что ж ты, сука, такой крепкий, — процедил я сквозь зубы.

Пришлось снова браться за дело. Прихватил за шею, придавил. Фельдфебель обречённо булькнул и опять уплыл в беспамятство.

— Кабан здоровый, — прокомментировал Сидорчук, сдёргивая сапог. — Такому раза мало.

Мы стянули с немца всё до исподнего. Сложили в кучу.

Атмосфера, царящая на станции, играла нам на руку. Где-то сипел, стравливая пар, паровоз. Дальше, на путях, с грохотом сцеплялись вагоны — тяжёлый металлический бум прокатывался по всей округе. Гудки, крики сцепщиков, скрежет тормозов. В этой какофонии наша возня в тёмном закутке тонула без остатка.

Только потянулся за верёвкой, которую прихватили из машины, чтоб вязать фрица, как эта сволочь снова застонала. Громче прежнего.

Ну хватит.

— Достал, дебила кусок, — буркнул я.

Потом без всяких размышлений схватил автомат, приложил фрица по затылку. Не в полную силу, ровно чтоб угомонился и не мычал. Фельдфебель обмяк окончательно.

Дальше пошло по накатанной. Руки и ноги стянули верёвкой. В зубы затолкали скрученную тряпку, оторванную от подкладки. Сверху перетянули лоскутом, чтоб не выплюнул.

Теперь наш пассажир был готов к путешествию: связан, заткнут, и самым бессовестным образом раздет до портков.

Оставалось последнее, самое важное. Пристроить фельдфебеля в поезд. Только сначала — определиться, в какой именно. Тащить связанное тело наугад, высматривая подходящий вагон, — верный способ спалиться. Значит, первым делом выбираем поезд, а потом несём. Прицельно, одним рывком.

Я оставил Сидорчука сторожить нашего голого «клиента», а сам высунулся из-за угла пакгауза и окинул взглядом пути.

Составов — не сосчитать. Мне нужен тот, что вот-вот тронется.

Определить это оказалось несложно.

Поезд, стоящий под парами, видно сразу. У паровоза в голове — движение. Кочегар шурует в топке, из трубы валит густой дым, над котлом дрожит горячее марево. Стравливается пар, шипит, окутывает колёса белыми клубами. Сцепщик проходит вдоль вагонов, проверяя сцепки. Обходчик с молоточком на длинной ручке простукивает буксы. Всё это означает одно: поезд готовят к отправлению.

Такой состав нашёлся через два пути от нас. Товарняк, длинный, гружёный. Паровоз пыхтел, набирая давление. Обходчик как раз добивал последние вагоны в хвосте — простучал буксы, махнул кому-то рукой и потопал вдоль состава к голове, к паровозу. Сцепщик потянулся следом. Хвост они прошли. Значит, здесь, в конце, персонала больше не будет, а сам поезд тронется с минуты на минуту.

А главное — стоял он на путях, уходящих на северо-запад, в глубь ещё удерживаемой немцами территории. На Пренцлау, а дальше в Мекленбург. То есть покатит наш фельдфебель совсем в другую сторону, по другой ветке, прочь от нашего маршрута.

Идеально.

Я прикинул путь. От закутка до хвоста товарняка — метров тридцать открытого пространства. Не бог весть сколько, но с бесчувственным телом на руках эти тридцать метров могут стать проблемой. Если посреди дороги нарисуется патруль или просто случайный свидетель — объяснить, куда и зачем двое солдат волокут третьего, голого и связанного, будет затруднительно. Выход в данном случае один. Бросать фрица, а потом очень быстро валить. Пока нас не взяли.

Зато у самого хвоста теперь было пусто. Обходчик со сцепщиком ушли вперёд, к паровозу, — их дело здесь закончилось. Ни одной живой души. Лучшего момента не подгадать: проверку закончили, а тронуться ещё не успели. Значит, надо шевелиться.

Я вернулся к Сидорчуку.

— Определился, — шепнул старшине. — Товарняк, через два пути. Хвостовой вагон, крытый.

— Понял, — кивнул Ильич.

Мы подхватили спелёнатого немца — я под мышки, старшина за ноги — и шустро двинулись через пути к товарняку. Пока тащили, я всех святых перебрал в голове, дал кучу обещаний. Бросить курить, не нарушать устав, быть хорошим мальчиком — лишь бы всё получилось.

Хвостовые вагоны оказались крытыми, с раздвижными дверями. Одна из них была приоткрыта — щель в ладонь шириной. Внутри, в темноте, угадывались штабеля каких-то ящиков. То, что надо. Ильич тихонечно отодвинул створку пошире, я закинул фельдфебеля внутрь, забрался следом. Оттащил фрица поглубже, за ящики, в самый угол. Выбрался на улицу и задвинул дверь обратно.

Всё.

Мы с Сидорчуком, не сговариваясь, двинули обратно к «Опелю». Порознь, разными путями, как и пришли к вокзалу.

Узел с формой я нёс под мышкой, завёрнутый в шинель. Обычное дело — солдат тащит своё барахло.

Первый пункт из нашего «списочка дел» был закрыт.

Глава 12

Форму Карась натянул прямо в тупике, у машины. Китель фельдфебеля сел на капитана сносно — в плечах даже с запасом. Чуть коротковат в рукавах, но кто там будет приглядываться. Ему же не по подиуму рассекать.

Сапоги вообще оказались тютелька в тютельку. Шинель тоже села как влитая. Через пять минут, потраченных на переодевание, перед нами предстал бравый немецкий фельдфебель. Ну, почти бравый. Рожа у Мишки для истинного арийца была всё-таки простовата и хитра одновременно, но на общем фоне все эти мелочи терялись. Главное — ему рта не открывать, тогда вообще всё идеально.

— Ну как? — Карась одёрнул шинель, покрутился. — Похож на защитника рейха?

— Вылитый, — заверил я. — Только не улыбайся. Ты когда улыбаешься, хочется подальше спрятать кошелёк, даже если его нет. И покрепче держать собственные сапоги.

После Мишкиной трансформации было принято решение — прежде чем поедем в город, надо подготовить состав к отправке, чтобы не терять время. Если фотографа всё-таки не найдём — взорвём эшелон с паровозом, разница невелика. Если же с документами всё выгорит, вернёмся, а поезд уже готов ехать к Кравинкелю.