Павел Барчук – СМЕРШ - 1944. Книга 6 (страница 35)

Карась еще несколько секунд помолчал. В нем явно боролись ущемленная гордость командира и холодный прагматизм опера. Последний победил. Мишка снова с силой долбанул по кузову.

— Ильич, заводи шарманку! На Молдаванку.

— Есть, — крикнул старшина из кабины.

Мы перепрыгнули через борт, уселись друг напротив друга.

— Соколов. У нас с тобой потом будет долгий разговор. Очень долгий. Не сегодня. Сегодня работаем. Но он будет. Доступно объяснил? — спросил Мишка, как только машина тронулась с места.

— Более чем.

— И еще одно, старлей, — капитан ткнул в мою сторону пальцем. — Твоя манера — сперва придумать хитрую схему, в одно рыло ее обмозговать, а потом выложить как готовый факт — она меня бесит. Бесит до зубовного скрежета. Я — командир этой группы. Что у тебя в голове складывается, должно складываться и у меня. Хотя бы с задержкой в одну минуту. Усек?

— Усек, командир. Принято.

— Ну, вот и хорошо.

Карась отвернулся, уставился в темноту.

Я мысленно усмехнулся, пряча лицо от ветра. С одной стороны — Мишка абсолютно прав. Субординация есть субординация. С другой — рассказать ему всю правду я не смогу никогда. Ни про будущее, ни про архивные уголовные дела, ни про то, откуда на самом деле знаю так много о новоявленной банде. Все эти отговорки про «сложилось в голове по дороге» и «интуиция подсказала» — тонкий, опасный лед, по которому хожу с июня сорок третьего года. Один неверный шаг, одно ненужное слово — уйду под воду с головой.

Сидорчук домчал нас до нужного места очень быстро. От начала Молдаванки дорогу ему подсказывал уже Карасев.

К знакомому подвалу Фимы мы вышли через ту же обшарпанную арку. Его шестёрки были на месте, отирались возле входа. Сёма-плечистый, узнав нас, нервно дёрнул густой бровью, рука его инстинктивно потянулась к карману, но благоразумно остановилась на половине пути. Двое других замерли с папиросами в зубах, превратившись в соляные столбы.

Карась промаршировал мимо тяжелым шагом, как мимо пустого места. Я скользнул следом, на всякий случай придерживая под пиджаком рукоять ТТ.

Перекошенная дверь полуподвала оказалась приоткрыта. Изнутри тянуло прежним, непередаваемым букетом ароматов — сырая подвальная плесень, кислый дух застарелого пота и едкая керосиновая копоть.

Хозяин апартаментов сидел за грубо сколоченным столом. Только теперь перед ним стояла надколотая глиняная миска с жареной барабулькой и наполовину початая бутылка мутного плодово-ягодного вина. Фима задумчиво, с вселенской скорбью на лице ковырял рыбу гнутой алюминиевой вилкой так, словно эта несчастная барабулька задолжала ему крупную сумму и теперь нагло увиливала от расчёта.

Услышал тяжелые шаги на лестнице, поднял лысеющую голову. Сначала в его прищуренных глазах мелькнуло искреннее удивление. Потом морщинистое лицо скривилось, будто он разом проглотил лимон.

— Вэйзмир… — пробормотал Фима, откладывая вилку в сторону. — Вы знаете, молодые люди, я сегодня имел сон, шо у меня от ваших визитов таки начались проблемы со здоровьем. И знаете, шо ещё?

— Что? — глухо буркнул Карась, приближаясь к столу.

— В моих скромных апартаментах целый день толкутся незваные гости, будто я живу посреди Привоза. Артист, шо опять случилось на наши головы? Я вам не бесплатный ресторан при вокзале. Может, мне ещё накрахмаленную скатерть вам постелить и Сёму поставить на входе швейцаром в ливрее?

— Ты мне должен, — Карась сел на табурет напротив Фимы, не дожидаясь приглашения. — Отправил нас на поиски Яши, а потом твой человек убил его. Некрасиво получилось.

Я остался стоять возле двери. Прислонился плечом, перекрывая единственный выход. Сейчас первую скрипку будет играть бывший марвихер. Мое дело — следить, чтобы никто ему не помешал.

Фима окончательно отодвинул миску. Барабулька осталась дожидаться лучших времён. Он вытер руки о тряпку, лежащую рядом, взял из мятой пачки папиросу.

— Я слушаю тебя внимательно, Артист. Но имей в виду одну вещь. Второй раз за день ломиться в дом к уважаемому человеку — это таки не разговор по понятиям. Это кошачья серенада под чужим окном. А я уже не в том возрасте и не в том статусе, шобы петь с тобой дуэтом.

Любопытно, что Фима ни слова не сказал в ответ на Мишкину претензию по поводу Яши. А значит, так и есть. Хитрый вор использовал Карася, дабы найти Хромого, а потом замочил его. Не сам, конечно. Отправил за нами человечка.

— Я тоже не люблю все это хоровое пение, — усмехнулся Карась. — Просто поговорим и забудем о том, как некрасиво ты поступил.

— О чем ты хочешь поговорить? — Фима напрягся, но виду постарался не показать.

— Кто имеет общие дела с подполковником Журавлёвым из комендатуры?

В подвале мгновенно стало очень тихо. Так тихо, что я услышал, как шипит прогоревшая керосинка.

Вор замер с нераскуренной папиросой в руке, так и не донес её до тонких губ. Несколько долгих, тягучих секунд смотрел на Карася, не моргая. Его лицо превратилось в непроницаемую маску игрока в покер. Он медленно перевёл взгляд на меня, оценивая расстановку сил. Затем снова переключился на Мишку.

— И шо я сейчас слышу своими ушами? — голос авторитета звучал вкрадчиво, тягуче. — Ко мне в дом приходит вроде бы уважаемый человек и называет имя одного товарища в погонах, шоб он был здоров, к которому я, слава богу, не имею ни малейшего касательства?

— Я задал прямой вопрос. Жду прямой ответ, — Карась немного откинулся назад, отодвинул полу пиджака на тот случай, если придется быстро вытащить пистолет.

— Ой, как строго… Прямо мороз по коже. — Фима всё-таки чиркнул спичкой, прикурил. Затянулся, выпустил густую струю дыма. Посмотрел на Мишку сквозь сизую дымку. — Артист, я тебя уважаю. Но в моём доме за людей из военной комендатуры мы не базарим. И дела с ними не крутим от слова совсем.

— Понимаю. — кивнул Мишка. — А теперь послушай ты меня, Фима. Очень внимательно послушай. У меня свой интерес в Одессе. Тихий. И когда какой-то фраер устраивает на всю Одессу шум с мёртвыми патрулями, работать сложнее. Чем тише в городе, тем легче серьёзным людям дышать. Понимаешь?

Фима понимал. Это был аргумент на его языке.

— Хорошо, — он раздавил окурок прямо о стол. — Хорошо, Артист. Исключительно по старой памяти. И за то, шо ты не стал делать мне эту сцену с разорванной на груди рубашкой за Яшу.

Вор потянулся к бутылке с пойлом, плеснул себе в стакан, вытер губы тыльной стороной ладони. Нам не предложил, слава богу.

— Лёва Шнобель, — сказал Фима. — Лёва Шнобель крутит гешефт с Журавлёвым. Ещё с того дня, как Красная армия вошла в город. Подполковник золото имеет, про то уважаемые люди точно знают. Добрался как-то гнида вороватая до запасов румын. Шнобель это золото пристраивает. Не знаю деталей, потому шо мне не интересна ихняя кловунада, но сдается мне, Лева вывозит рыжье за некоторую благодарность. Десять цацек переправил, две забрал себе. А куда оно идет дальше — я вам не скажу, бо не знаю.

— Кто такой Шнобель? — спросил Карась. — Никогда не слышал за такого.

На лице у Фимы появилось выражение, словно он наступил в собачье дерьмо новым ботинком.

— Это тебе не вор, Артист. Это поц с гонором. Барыга, валютчик, шакалёнок при больших собаках. До войны на углу Преображенской чужие копейки считал. При румынах спелся с одним капитаном из жандармерии, стучал ему, за то имел жирный навар. Когда наши пришли — Шнобель прикопал капитанские подарки в подвал, напялил советский ватник и принёс заместителю коменданта букет фиалок. За того Журавлева многие люди говорят не сильно хорошо. Лева — хитрая падаль, понял, шо с того можно поиметь. Половина Одессы имеет зуб на Леву, но он ухитряется прислуживать и нашим, и вашим. Люди пока не дают разрешения убрать это дерьмо с наших улиц.

— Где живёт? — коротко поинтересовался Мишка.

— На Старопортофранковской, тридцать восемь. Подвал в самой глубине двора, со стороны Косвенной заходишь через арку с обвалившейся штукатуркой. Дверь железом обита, изнутри засов, шоб никто не беспокоил.

Карась медленно кивнул. Молча достал из кармана собственные папиросы, прикурил. На стол перед Фимой положил спичечный коробок. Я с интересом следил за тем, что делает капитан. Этот коробок не просто вещь. Это жест на воровском языке означает: услышан, принят, поверил. Спички — мелочь, но мелочь правильная.

— То была первая половина услуги, — спокойно сказал Карась. — Вторая. Кто из ближнего круга Шнобеля мог слить «Черной кошке» маршрут патруля, который положили этой ночью возле джутового завода? И только не строй мне глазки, что ты не знаешь о случившемся. Кстати, про «Кошку»… Люди знают, что в их городе появилась всякая шваль? Живет не по понятиям, создает проблемы. Не уважают тех, с кем должны считаться.

При упоминании банды Фима резко переменился в лице. Брови сошлись над переносицей, тонкие губы поджались, под глазами обозначились морщины глубже, чем были до этого.

— Шоб они мне все посдыхали за один раз, — процедил он тихо, с ненавистью. — Шоб их мама в гробу перевернулась.

Я внимательно следил за лицом Фимы. Он не играл. Это была настоящая, выпестованная злость авторитета старой закалки.

— Артист, скажу тебе за ту «Черную кошку» как родному. Это не воры. Это не блатные. Это вообще не люди. Это — шваль, которая приперлась в наш город и ведет себя как хозяева. Ты понимаешь меня, Артист? Плюют на правила. Плюют на старые законы. Плюют на воровской уговор. Они на прошлой неделе убили Циперовича. Ты знаешь, кто такой был Циперович? Конечно, знаешь. За него знала вся Одесса. Один из самых уважаемых людей! «Черную кошку» надо давить, шоб они не плодились. Только пока никто не знает, как. Хорошо ховаются, гниды.