Павел Барчук – СМЕРШ - 1944. Книга 6 (страница 31)

— Мороки меньше, — согласился с товарищем, как только движение «Полуторки» стало более плавным. — Но есть у меня одна мыслишка на этот счет.

Капитан вопросительно поднял брови.

— И что же это за мыслишка, Соколов. У тебя не голова, а дом советов. Поди, что-то особенное придумал?

— Не особенное. Чисто прикинул одно к другому. Сам посуди, — я подался ближе, чтобы не сорвать голос в попытках переорать мотор грузовика и гул ветра. — Журавлеву бандиты живые не сдались. Ему нужно вернуть контрабандное рыжье. Отдадим адрес — он пошлет своих людей на штурм. Завяжется перестрелка. Налетчиков гарантированно положат, золото подполковник тихонько вернет в свой оборот, а дело спишет на ликвидацию опасного бандподполья. Концы в воду. И продолжит эта сволочь творить свои темные делишки дальше. Как ни в чем не бывало.

Карасев нахмурился. Смысл сказанного дошел до него моментально.

— Ты хочешь сам разобраться в случившемся и выяснить, что за дела крутит замкоменданта, — резюмировал он.

Высказывание товарища звучало не как вопрос, а как утверждение. За время совместной службы Мишка научился сразу понимать все подтексты.

— Именно, — кивнул я, — Нам нужен протокол допроса. Официальный, через уголовный розыск. Чтобы на бумаге зафиксировали, что именно было у патруля, откуда бандиты узнали об этом и как завязан в этой истории Журавлев.

— Рычаг, значит, — усмехнулся капитан. — Прижмем комендатуру к ногтю вместе с гнидой, которая на ворованном добре наживается. Умно, Соколов. Чертовки умно. Тем более, Сергей Ильич нас по сути благословил на поиск дерьма, в которое можно макнуть подполковника…

— Верно, — согласился я. — А потом заставим комендантских отпустить Светлова с гауптвахты. Иначе комсомолец под трибунал пойдет. Но если у нас на руках окажутся неопровержимые доказательства вины подполковника, второго человека в комендатуре, сам Балдынов нам спасибо скажет. Думаю, генерал-майор не в курсе, что творится за его спиной. Мы Светлова не будем обменивать, Миша. Мы его заберем как благодарность за раскрытие преступной деятельности заместителя коменданта. Подполковник Журавлев сильно просчитался, когда попросил помощи именно у Назарова.

— А Назаров не ошибся, когда послал именно нас, — хохотнул старший оперуполномоченный.

Грузовик свернул на перекрестке, заскрежетав колодками. Сидорчук выжал сцепление, заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина резанула по ушам.

— Приехали, товарищи командиры, — крикнул Ильич в окошко. — Улица Еврейская. Карета прибыла к самому крыльцу.

Я выбрался из кузова, одернул пиджак и огляделся по сторонам. Машина замерла перед монументальным трехэтажным зданием. Окна первого этажа, заколоченные досками крест-накрест, слепо таращились в ночной мрак. У парадного входа высилась баррикада из мешков с песком, возле которой переминался с ноги на ногу вооруженный автоматом часовой. Внешне управление уголовного розыска казалось вымершим, как и весь погруженный в строгую светомаскировку прифронтовой город.

Карасев выбрался следом за мной, попрыгал на месте, потянул шею сначала вправо, потом влево, разминая затекшие мышцы.

— Идем, — кивнул он на тяжелую двустворчатую дверь. — Посмотрим, как тут местная милиция работает. Не особо, если честно люблю эту братию. — Мишка поймал мой насмешливый взгляд, тоже усмехнулся и добавил, — Причина не в том, о чем тебе подумалось, Соколов. Просто не люблю и все.

Мы подошли ко входу, показали караульному документы. Стоило только потянуть на себя створку двери, как на нас мгновенно обрушилась мощная звуковая волна.

Все познается в сравнении. На фоне того шума, который стоял в угро, Комендатуру или Управление контрразведки можно теперь смело назвать образцом монастырской тишины. Трехэтажное здание буквально гудело, как растревоженный улей, в который кто-то ради шутки плеснул кипятка. И это при том, что время перевалило за девять вечера.

Понятия «конец рабочего дня» для здешних оперативников просто не существовало — после недавнего освобождения от оккупантов преступность в Одессе расцвела пышным цветом, и спать криминальный элемент явно не собирался. Если бандиты бодрствуют, воры крадут, а грабители выносят имущество граждан, значит и милиция работает без отдыха.

Однако, помимо сотрудников угро и их «клиентов» здесь еще толпилось много обычных посетителей, большинство из которых срочно хотели подать заявление. В узком коридоре яблоку негде было упасть. Сизые пласты махорочного дыма висели под потолком, от них слезились глаза и першило в горле. Тусклые лампочки, вкрученные через одну, едва разгоняли полумрак.

Вдоль обшарпанных стен, обнажающих дранку из-под обвалившейся штукатурки, толпился самый разношерстный народ. Заплаканные женщины, суровые милиционеры, подозрительные личности в надвинутых на глаза кепках-восьмиклинках. Постоянно хлопали двери кабинетов, стучали каретки печатных машинок, кто-то ругался, кто-то требовал соблюдать советский закон — в общем, форменный дурдом.

Мимо нас двое милиционеров проволокли мужичка откровенно вороватого вида. Мужичок отчаянно матерился и активно упирался. Он с громким неприятным звуком скрежетал подошвой ботинок по выщербленным доскам пола, пытаясь собственными ногами затормозить движение конвойных. При этом вопил во все горло в сторону толпы посетителей:

— Фима! Передай тете Хае, меня повязали ни за шо! Я только стоял рядом! Фима, это полный произвол! Запомните меня таким!

— Та закрой ты уже фонтан, Шнобель! — беззлобно отозвался один из милиционеров, а потом для пущего эффекта отвесил арестанту легкий подзатыльник. — Тетя Хая еще вчера твои шмотки на Привозе загнала. Она ж знала, шо ты на дело пошел. Топай давай, борец за справедливость, камера стынет.

Мы с Мишкой с трудом протиснулись к дежурной части, огороженной хлипким деревянным барьером. За этим барьером возвышался заваленный бланками стол. Грузный дежурный с погонами старшины, поминутно вытирая багровое лицо скомканным платком, вел оживленную дискуссию с потертым субъектом. Любопытно, что субъект, которого явно задержали за совершенное преступление, сидел на табурете прямо напротив стола, на его запястьях не было наручников, а сам он чувствовал себя вполне свободным, как дома. Периодически драл на груди разорванную тельняшку и активно жестикулировал.

— Начальник, ну шо вы мне лепите горбатого⁈ — надрывался арестант, ударяя себя кулаком в узкую грудь. — Какой скок? Я вас умоляю, посмотрите на эти руки! Разве ж это руки налетчика? Я честный формазонщик! Я фраеров на туфту беру, интеллигентно, без шума и пыли! Зачем мне мокруха на продуктовом складе⁈ Вы мне еще убийство Троцкого пришейте, раз пошла такая пьянка!

Старшина в очередной раз утер лицо платком, раздраженно отбросил его в сторону, придвинул чернильницу и начал заполнять бумаги.

— Моня, не делай мене нервы, их есть кому портить и без тебя, — ответил он арестованному. — Твою рожу знает каждая псина в этом городе. Сторож сказал, шо успел ее разглядеть прежде, чем его отоварили по голове.

— Слепой дед Нечипор⁈ — возмутился формазон. — Да он свою бабку от трамвая не отличит, если трамвай звенеть не начнет! Начальник, я всю ночь играл в очко на Малой Арнаутской у Цили! Я людям дарю мечту за их же деньги! А вы мне шьете вооруженный грабеж! Где я, а где наган? Я ж от звука выстрела могу сделать лужу!

— Лужу ты непременно сделаешь, — невозмутимо заявил дежурный, продолжая заполнять протокол. — На Колыме, когда лес валить поедешь. Будешь там свои сказки сохатым лосям рассказывать.

— Лосям⁈ — картинно схватился за сердце Моня. Затем вдруг резко обернулся к нам с Мишкой. — Вы слышали это? Нет, вы слышали? Они хочут, шобы Моня увидел настоящих лосей. Оно мене надо?

Естественно, никакого ответа от нас никто не ждал. Арестант тут же снова переключился на дежурного.

— Николай Петрович, вы разбиваете мою душу своей жестокостью! Позовите сюда Беню, мы знаем друг друга с пеленок, он подтвердит, шо Моня Кацман никогда не ходил на грабеж!

Старшина оторвался от писанины, строго посмотрел на арестанта.

— Кому Беня, а кому Борис Семенович, майор советской милиции, — сурово поправил он Моню. — И шоб ты понимал, твой Беня третьи сутки гоняется за бандой в порту. И слава богу, шо его здесь нет, иначе он бы тебе сам зубы пересчитал за такие фокусы. У Цили играл… ага…

Внезапно в разговор вмешался проходящий мимо молодой оперативник с пухлой папкой под мышкой. Он остановился, с усмешкой посмотрел на задержанного.

— До полуночи играл, Моня. А потом Циля тебя вышвырнула, потому что ты передергивал карты. Про то вся Одесса знает. И ты пошел с горя бомбить склад на Молдаванке. Прекращай уже этот цирк с кловунами.

— Здрасьте вам через окно! — моментально вскинулся задержанный. — Товарищ лейтенант, вы же выросли на моих глазах! Ваша мама, дай ей бог здоровья, пекла лучшие цимесы на нашем дворе! Как у вас поворачивается язык говорить такие обидные вещи за честного человека⁈

— Честного? — лейтенант громко хохотнул. — Моня, если б ты был честным, твой папаша Изя не плакал бы от стыда, когда его сынок спер золотые часы у главврача поликлиники, еще до войны. Оформляй его, Петрович, — кивнул опер старшине. — И шнурки не забудьте вынуть, а то этот «честный» человек ухитрится сбежать через окно по своим шнуркам. Знаю я его. Ушлый, подметки на ходу рвет.