Павел Барчук – СМЕРШ - 1944. Книга 6 (страница 25)

— И два контрразведчика, — тихо высказался себе под нос старшина.

Карась резко замолчал, уставился на него со зверским видом.

— Двух контрразведчиков замучаешься укладывать. Ясно? — ответил Мишка уже чуть спокойнее. — Не все по инструкции делается, боец. Надо исходить из ситуации и обстоятельств. А теперь выполнять мой приказ! Оцепить периметр двора. Никого не впускать и не выпускать. Труп накрыть брезентом. Вызвать начальника караула и дежурного офицера. Живо!

Комендантские вышли из ступора, взяли под козырек и бросились выполнять распоряжение.

Мишка выматерился, сплюнул себе под ноги, затем снова переключился на скулящего у его ног Гуревича.

Аптекарь морщился, баюкая простреленное плечо, кровь густо заливала рукав серого пиджака. Лицо предателя приобрело землистый оттенок, круглые очки с толстыми линзами куда-то исчезли. Видимо, слетели во время падения.

Самое забавное, даже этот по-настоящему опасный диверсант, в раз растерял всю свою хищную сноровку, стоило ему получить пулю. Как же они бояться боли. Да, их учат терпеть ее, но они один черт не готовы. Просто наши бьются за родную землю, за идею, за близких людей. Ради такого вытерпишь все, что угодно. А фрицы и их шакалье — ими двигают расчет, выгода, жадность. Это не та цена, которой можно перекрыть боль.

— Ну что, падаль, — Карасев наклонился, рывком подтянул Аптекаря вверх, вынуждая его встать на ноги. — Готов отправиться в долгое и очень неприятное путешествие? Я тебе, гнида, слово даю, что оно будет охренеть, насколько неприятным.

Глава 13

Скворцова ко мне больше не подошла. Более того, демонстративно делала вид, будто мы с ней незнакомы. Впрочем, я и сам не стремился к продолжению общения. Оно у нас явно не задалось. А вот с Карасевым Елена Сергеевна сцепилась конкретно.

Камнем преткновения стал чертов Аптекарь. Синеглазка активно рвалась подлатать диверсанта, словно это не он совсем недавно тыкал стволом «Вальтера» ей в висок. Клятва Гиппократа, все дела. Мол, для врача нет различий по национальному, идеологическому и моральному принципу. Он обязан спасать всех.

— Вы угробите его по дороге! — Скворцова попыталась оттолкнуть Мишку, который только что сгрузил связанного и раненого диверсанта на заднее сиденье «Опеля». — У него подключичная задета, идиоты! Дайте хотя бы тампон поставить!

— До Управления гнида дотянет, — отрезал капитан, жестко оттирая Синеглазку от крыла машины. На «идиотов» он вообще никак не среагировал. — Там свои заштопают. Задерживаться на территории госпиталя мы права не имеем.

Я задумчиво посмотрел на стонущего Аптекаря. Скворцова права: из-за кровотечения можем лишиться важного информатора. Еще сдохнет по закону подлости.

Обошел капот, стараясь не столкнуться с Синеглазкой, рывком распахнул заднюю дверцу. Диверсант завалился на бок и активно изображал умирающего, только что слюни не пускал. Кровь продолжала течь из пробитого плеча, пропитывая сукно пиджака, заливая обивку сиденья.

— Дай финку, — обернулся к Карасеву.

Тот молча вытащил нож из-под брючины, протянул мне.

Я одним движением распорол Гуревичу рукав до самого ворота. Выдернул из его брюк кожаный ремень и наглухо перетянул раненое плечо, блокируя поврежденные сосуды. Аптекарь глухо застонал от боли.

— Жить будешь, — бросил воющей сволочи и захлопнул дверь.

Мишка тут же прыгнул за руль, пока Синеглазка не принялась наседать на него снова. Я устроился рядом. Капитан вдавил педаль газа в пол. Изношенный мотор «Опеля» громко взревел, машина рванула к выездным воротам, оставив позади мечущихся по двору комендантских и злую Скворцову. Обошлись без долгих прощаний.

Мы снова неслись по улицам Одессы, но теперь в обратную сторону. Солнце клонилось к горизонту, заливая фасады домов густым багровым светом. Безумный марафон, стартовавший на рассвете, подходил к концу. Один-единственный день в 1944 году вместил в себя столько событий, что их с лихвой хватило бы на месяц плотной оперативной работы в 2025-м.

Утренняя зачистка катакомб и захват бывшего учетчика Охридько. Короткий марш-бросок на Привоз, беседы с блатными. Визит на Молдаванку к Яше Хромому. И, наконец, схватка на хоздворе госпиталя. Все это мы провернули за двенадцать часов, ни на минуту не выпадая из бешеного ритма. Но самое главное — такой активный рабочий график для оперативников СМЕРШ вполне обычен.

Адреналиновый шторм начал медленно отступать, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой. Мышцы налились чугунной тяжестью. Хорошо, что за это время успел неплохо поднатаскать тело Соколова. В самом начале нашего с ним воссоединения лейтенант был слишком слаб. Он бы такой гонки не выдержал.

Девять месяцев я сам себе не давал спуску. Отжимания, подтягивания, бег — при каждом удобном случае устраивал импровизированные тренировки. Карась поначалу глумился и подначивал: мол, на кой черт бегать специально, в редкие минуты отдыха, если мы и так все время куда-то бежим. А потом вдруг сам начал делать то же самое за компанию.

В рукопашной за это время тоже неплохо поднаторел. Тем более в голове знаний и опыта было до хренища, их только требовалось передать телу, вбить намертво на уровне рефлексов. Все мои усилия не пропали даром: старший лейтенант Соколов больше не напоминал задрота-доходягу.

На заднем сиденье натужно застонал Гуревич. Я оглянулся через плечо. Диверсант упорно продолжал изображать страждущего и умирающего. Он попытался сменить позу, но Карасев, не отрывая взгляда от дороги, коротко и жестко ударил по тормозам. Гуревича рывком швырнуло вперед, впечатало лицом в спинку переднего сиденья. Машина тут же снова набрала ход.

— Доктора… — просипел Гуревич. — Сдохну же… Кровью истеку, вас потом самих к стенке поставят.

— Дернешься еще раз, гнида, — ровным, ледяным тоном бросил капитан. — До Управления доедет только твой хладный труп. Я тебя могу прямо сейчас допросить, получить всю нужную мне информацию, а потом грохнуть при попытке побега.

— Какой побег, окстись, командир, — возмутился Аптекарь. — Твой дружок своим выстрелом ключицу раздробил. И руки связаны. Не убегу.

— А кто об этом знает? — невозмутимо ответил Карась. — Свидетелей тут нет.

Диверсант еще пару раз взвыл, но потом благоразумно предпочел заткнуться.

Смешно, конечно. Он ведь понимает, какая расплата ему светит за работу на врага, но один черт не хочет подыхать. Надеется, что останется жив. Вот она, людская натура во всей красе.

Пока Карась и Аптекарь пререкались, я пялился в окно, на их разговоры внимания не обращал. За стеклом мелькали обшарпанные стены зданий, но мне вместо полуразрушенных домов мерещилось лицо Синеглазки. Образ доктора Скворцовой упорно всплывал в памяти.

Злость на ее безрассудный поступок уже испарилась. Осталось лишь раздражающее осознание собственного срыва. Я дал слабину, позволил эмоциям взять верх — непростительная ошибка.

Первобытный, удушливый страх за Синеглазку, который испытал во дворе госпиталя, означал лишь одно — военврач стала для меня слишком важна. Это уже не просто симпатия, это, черт ее подери, глубокая привязанность. Непозволительная роскошь для моей ситуации. Эмоциональная зависимость сделает меня уязвимым, создаст брешь в броне, куда враг обязательно ударит. Гуревич это блестяще доказал.

Вскоре наш автомобиль въехал во внутренний двор Управления на Маразлиевской. Мишка выскочил из машины, позвал бойцов дежурного взвода. Спелёнутого диверсанта грубо выволокли наружу. Аптекарь задергался в руках охраны, глухо зашипел сквозь зубы от резкой боли.

Подоспевший начальник караула — подтянутый лейтенант с непроницаемым лицом — козырнул, ожидая распоряжений.

— Дежурного врача к нему в одиночку. Мухой! — скомандовал я, кивнув на обмякшего пленника. — Кровь остановить, вколоть пантопон. Глаз с арестованного не спускать. Если эта гнида кони двинет до допроса, под трибунал пойдете вместе с доктором.

— Есть дежурного врача, — отозвался лейтенант и повернулся к конвоирам: — В третью камеру его. Пошли, пошли!

Двое бойцов подхватили Гуревича под мышки. Пленный снова завыл, запричитал, но сопротивляться не стал. Позволил тащить себя по выщербленному асфальту к тяжелой обитой железом двери подвала.

Мишка проводил их хмурым взглядом, сплюнул под колесо трофейного авто.

— Зря про укол сказал, — вздохнул напарник. — Впендюрит лепила конскую дозу, и будет у нас вместо источника информации — идиот, не способный связать слова.

— Не впендюрит, врач знает, сколько надо, — я отрицательно качнул головой.

На самом деле так и есть. За дозировку можно не переживать. Штатные доктора при крупных управлениях СМЕРШ свой хлеб ели не зря. И да, они числились именно при Управлении, на других пациентов не разорялись. Секретность диктовала строгие правила: отправлять подстреленного диверсанта в обычный городской лазарет категорически запрещалось. Исключения делались разве что для тяжелых ранений, когда требовалась полноценная операционная.

Ну и, честно говоря, была еще одна причина, по которой медик в Управлении необходим. Ценный «язык» может загнуться от болевого шока во время беседы с оперативником или следователем. Случалось и такое, врать не буду. Если срочно нужна информация, а враг молчит, хочешь не хочешь, предпримешь крайние меры. Зачастую эти меры бывали очень крайними.