Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 37)

— Миша, — позвал я Карасева. — А ну-ка, прикинь своим глазом. Представим, что нападавших хотя бы двое. В идеале трое. Как думаешь, выглядели бы раны так аккуратненько?

Карась хмуро посмотрел на трупы, потом на меня.

— Да черта с два. Возня должна была быть. Один того бьет, другой этого… Тут же — чистая работа. Как в тире. Убил их кто-то один. Причем не торопился. Знал, что его никто не спугнет. Видишь, — Мишка ткнул пальцем в погибших бойцов, — Брызг от крови на гимнастерке почти нет. Вода водой, но разводы должны были остаться. И рана… Она что у первого, что у второго совершенно одинаковая.

Котов молча перешел к третьему телу — майору Савельеву. Капитан помедлил секунду, прежде чем открыть лицо офицера Генштаба. Затем все же откинул брезент. Савельев лежал, неестественно вывернув голову к правому плечу. Его гимнастерка вообще была исключительно чистой и целой. Ни дырочки, ни пятнышка.

Андрей Петрович протянул руку, осторожно взял майора за подбородок. Голова мертвеца повернулась с легким, сухим хрустом.

— Шея, — коротко констатировал Котов. — Ему вернули шею.

Он направил свет на голову майора. Та же картина. Просто месиво из мяса и костей. Убийца не пожалел времени и сил, чтобы полностью расхреначить лицо офицера.

— Зачем это им? — произнес вслух Карась. — Двоих — пером под сердце, одному шею скрутили… Но на кой черт потом так лица уродовать? Времени-то у них в обрез было.

— Чтобы мы смотрели на это мясо и не замечали деталей, — тихо ответил я. — Когда видишь такое, инстинктивно хочется отвернуться или поскорее накрыть брезентом. На это и расчет. Весьма неплохая попытка что-то скрыть. Что-то более важное. И, знаешь… Я бы не использовал множественное число. Не «они», а «он». Удары острым предметом наносил один и тот же человек. Лица калечил тоже кто-то один. Убийца постарался создать видимость, будто тут работала группа. Но нет.

Я поднялся, подошел к машине. Осмотрел дверную ручку, порог. Никаких следов волочения. Жертв выводили по одной, убивали на улице. Либо… Либо убийца вывел двоих и сразу их грохнул. А майор? Он что? Просто сидел и ждал? Лажа какая-то получается. Да и не стали бы бойцы, у которых так-то имелись автоматы, спокойненько подставляться под удар.

— Всех из камышей достали, — крикнул сержант оцепления, стоявший ближе всех к автомобилю. Его заметно мутило, он старался в сторону трупов не смотреть. Одно дело, когда на фронте, вы пылу боя погибает кто-то рядом, совсем другое — методичное убийство в таком красочном антураже. — Видать, скинули, чтоб сразу не нашли.

Я присел у колеи, которую оставила «Эмка». Фонарь в моей руке медленно скользил по следу от шин.

— Андрей Петрович, — позвал капитана. — Гляньте сюда, на отпечаток колес.

Котов подошел, направил свой луч туда же.

— И что? Обычная колея.

— Не совсем. Смотрите, как ровно зашла. Никакого юза, ни одного резкого поворота руля. Будто водитель не от погони уходил, а сам искал место, где поудобнее встать. И тормозного пути нет — она просто катилась, пока в кусты не уперлась.

Котов нахмурился:

— Хочешь сказать, шофер сам их сюда привез? К воде?

— Сам. Или сидел под дулом пистолета. Они добровольно подсадили к себе врага. И больше одного человека точно не смогли бы. Но при этом, подумайте… Машина везет сверхсекретные документы из Генштаба. Что за причина могла заставить их взять попутчика?

— Нет такой причины, — категорично заявил Котов. — Ладно, с машиной ясно. Но вот что мне покоя не дает… Глянь сюда, Соколов.

Капитан снова посветил поочередно на трупы бойца и водителя, а потом на майора.

— Двое — профессионально, пером под ребро, прямо в сердце. Чистая ликвидация. А вот Савельев… Ему шею свернули. Зачем менять почерк в одну минуту? Если у тебя нож в руке, к чему эти борцовские приемы? Тем более, на теле Савельева я тоже не вижу следов сопротивления. Не похоже, чтобы хоть кто-то из этих троих пытался драться с нападавшим. Чертовщина какая-то, честное слово.

Я молча покосился на Котова. Чертовщина? Ну можно и так сказать. Если бы Андрей Петрович знал, насколько он близок к истине, просто охренел бы. Только чертовщина здесь немного иная. Называется — грёбаный шизик из будущего.

И да, где-то внутри у меня росло, крепло убеждение, что случившееся с майором Савельевым — дело рук Крестовского. Ну или Воронова, в чьем теле он сейчас пребывает. Звучит бредово? Возможно. Так вся эта история с самого начала выглядит как фантастический блокбастер. Но…Чуйка моя, она прямо криком кричала. Выла на все голоса. В случившемся замешан шизик. Он выжил после прыжка в Гнилое колено, потому что сам же его и организовал.

Крестовский — кто угодно, но только не самоубийца. Прагматичный, расчетливый мудак с гениальной башкой. Прыгать в бурлящий котел Гнилого колена на удачу, надеясь на русское «авось» — совершенно не его стиль.

Думаю, место возможного побега было выбрано и досконально изучено заранее. На всякий случай.

Шизик наверняка приходил на этот обрыв днем. Спускался к реке. Нырял. Тщательно изучал гидродинамику воронки, запоминал расположение столетних бревен-топляков на дне. Искал просветы между корягами и те подводные зоны, где бешеное течение ослабевает, выталкивая массы воды наверх. Чтобы уйти от наших пуль той ночью, он прыгал не в неизвестность, а на заученную наизусть, промеренную шагами трассу.

Кроме того, есть четкое правило выживания в водовороте, которому в моем времени учат спасателей и боевых пловцов. Если попал в воронку, пытаться выгрести на поверхность — верная гибель. Течение всё равно затянет обратно, только зря сожжешь драгоценный кислород и мышечные силы.

Маньяк действовал строго по науке. Оказавшись в воде, он сгруппировался, набрал полную грудь воздуха и позволил потоку беспрепятственно утащить себя на самое дно. Именно там, у грунта, смертельное вращение теряет свою силу. Достигнув дна, Крестовский просто мощно оттолкнулся ногами по горизонтали. Вышел за пределы вращающегося столба воды и спокойно всплыл метрах в тридцати ниже по течению, надежно укрытый ночной темнотой.

А физических кондиций для такого трюка ему хватило с избытком. Капитан Воронов — не рыхлый конторский клерк. Крестовскому досталось натренированное тело чекиста, настоящего полевого бойца с идеальной дыхалкой. Продержаться полторы-две минуты под водой для такого организма — задача вполне выполнимая.

Так что, Андрей Петрович, чертовщина говорите? А то! Еще какая.

Однако, естественно, ничего подобного я вслух говорить не стал. Придержал пока мысли при себе. На данный момент лучше, чтобы Воронов считался погибшим Пророком. В первую очередь необходимо спровадить комиссию, а потом уже я смогу поделиться домыслами с Котовым. Потому как, и этот факт надо признать, одному мне шизика не поймать. Нужна помощь.

Я снова вернулся к трупу майора Савельева. Отчего-то именно этот жмурик беспокоил меня больше всего. Что-то было в нем сильно неправильное. Что именно — пока не мог понять. И это цепляло еще сильнее.

Лицо офицера Генштаба представляло собой багровую массу, но меня интересовало не оно. Меня интересовали остальные части тела. Вопрос:" Что убийца хотел спрятать? От чего старался отвлечь внимание?" упорно не давал покоя.

Присел на корточки, осторожно взял руку трупа двумя пальцами за кисть. Посветил фонариком. У основания большого пальца, в складке кожи, синела крохотная точка — «порох», старая воровская наколка.

— Любопытно… — удивился вслух. — Глядите, у нашего майора воровская татуировка. Вот уж чудо так чудо. Не думал, что на такую службу берут людей с подобным прошлым. Нет, мы, конечно, знаем некоторые преценденты…— Я поднял голову и посмотрел на Карася, — Но это скорее исключение из правил. Прямо совсем исключение.

Мишка, стоявший неподалеку, мгновенно среагировал. Он в два шага оказался рядом, тоже присел на корточки и внимательно уставился на татуировку, которую, если не искать специально, особо не заметишь.

— А ну-ка… — старлей бесцеремонно схватил мертвую кисть, вывернул к свету.

В мягкой ложбине между большим и указательным пальцем, прямо на тыльной стороне кисти, отчетливо темнели пять синюшных точек. Они были расположены в строгом порядке, как на игральной кости: четыре по углам аккуратного квадрата и одна в самом центре. Рисунок был старым, расплывшимся по краям, но узнаваемым мгновенно.

— Андрей Петрович, вы когда-нибудь видели у сотрудников Восьмого отдела такие татуировки? — голос Мишки стал вкрадчивым. — «Пятак» воровской — один в четырех стенах. Четыре вышки, а посередине — он, горемычный. Это же урка со стажем, причем сидевший еще до войны, судя по тому, как краска выцвела.

Котов склонился ниже, разглядывая синюю метку. Его лицо в свете фонаря стало совсем непроницаемым.

— Ты уверен, Карасев? — коротко спросил капитан.

— Товарищ капитан, я такие «конверты» сотню раз видел, — отрезал Мишка. — Эту метку за здорово живешь не бьют. Она означает годы в лагерях. Чтобы такой человек попал в генеральный штаб да еще в Восьмой отдел… Это же курам на смех. Его бы на пушечный выстрел к секретный сведениям не подпустили.

Котов склонился ниже, разглядывая синюю точку. А я… Я вдруг начал понимать, в чем суть. Резко пришло осознание.

— Андрей Петрович, — произнес негромко, чтобы на пока не услышали стоящие наверху Литвин и Белов, — А ведь шею ему свернули не здесь. И не сейчас.