Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 12)

— Вы что себе позволяете, лейтенант⁈ — выдохнула Елена Сергеевна,— Вы в своем уме?

Она попыталась отстраниться, но сзади была раковина, в которую продолжала литься эта чертова вода.

Я молча смотрел на Синеглазку сверху вниз. На ее чуть приоткрытые губы, на пульсирующую жилку на тонкой шее. Во взгляде Скворцовой не было страха — только ошеломляющее непонимание ситуации. Она привыкла командовать мужиками, привыкла ставить на место таких, как Карась, одним ледяным взглядом. Но сейчас этот лед стремительно таял под моим напором.

— Возможно, и не в своем, Елена Сергеевна, — мой голос прозвучал хрипло, непривычно низко, — Возможно, контузия дает о себе знать. А возможно, я просто впервые за очень долгое время почувствовал себя живым.

Она открыла рот, чтобы выдать какую-то резкую, отрезвляющую фразу. Или просто хотела послать меня к черту, напомнить про субординацию. Жесткие, грубые слова уже готовы были вырваться на свободу.

Но я не собирался их слушать.

Шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля. Левая рука очень невовремя заныла, напоминая о ранении. Да и черт с ним. Обойдусь одной правой.

Твердо, уверенно обхватил Елену Сергеевну за талию, притянул к себе. Она тихо ахнула, ее мокрые ладони рефлекторно уперлись в мою грудь, оставляя на ткани гимнастёрки темные влажные пятна. Синеглазка попыталась оттолкнуть меня — сильно, отчаянно, но я даже на миллиметр не сдвинулся с места.

Левую руку положил ей на затылок. Наверное, от скачка адреналина даже боль отступила. Пальцы зарылись в волосы, вытащили шпильку. Медицинская шапочка слетела на пол. Темные, густые локоны рассыпались по плечам.

И прежде чем Елена Сергеевна успела издать малейший звук протеста, накрыл ее губы своими.

Это не был киношный, нежный поцелуй из тех мелодрам, что крутили в довоенных кинотеатрах. В нем не имелось ни капли романтической патоки. Только резкий, отчаянный, почти звериный порыв. В поцелуе выплеснулась вся та дикая, невыносимая тяжесть, что скопилась во мне за эти безумные дни. В нем был вкус крови, смешанный с пеплом. Вкус адреналина после прыжка на мчащийся поезд. Горечь пороха и животный страх перед смертью, который прятал даже от самого себя. Я целовал ее так, словно она — единственный глоток кислорода в комнате, из которой выкачали весь воздух. Словно пытался доказать самому себе, что существую. Что я из плоти и крови, а не просто функция, заточенная на уничтожение врага.

В первую секунду Елена Сергеевна окаменела. Я прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как бешено колотится сердце этой женщины. В такт моему собственному.

И вдруг что-то изменилось. То ли в ней, то ли в самом воздухе между нами.

Сопротивление рухнуло, как прорванная плотина. Пальцы Скворцовой судорожно скомкали ткань моей гимнастерки на груди. Она издала тихий, едва слышный стон. И это точно не был стон сожаления или разочарования. Уж в чем, а в женских стонах я разбираюсь неплохо. Могу отличить страсть от «пошел на хрен».

Она ответила с такой же дикой, неконтролируемой жаждой. Настоящий взрыв. Короткое замыкание. Искры, о которых хочется писать стихи.

В этом мрачном, пропахшем смертью здании мы двое цеплялись друг за друга, как утопающие за обломок мачты. Я чувствовал вкус ее губ — солоноватый от слез, которых она даже не заметила, и обжигающе сладкий. Мокрые руки скользнули по моей груди вверх, обвились вокруг шеи, пальцы зарылись в коротко стриженные волосы.

Елена Сергеевна будто на мгновение забыла — кто она, где мы находимся и что идет война. На эти несколько секунд перестало существовать всё: СМЕРШ, диверсанты, раненые в коридоре, московская комиссия, время и пространство. Осталось только искрящее электричество между нами.

Но реальность — удивительная сука. Она не умеет ждать долго. Особенно на войне.

Где-то в коридоре с грохотом упал металлический таз, раздался громкий голос санитарки и чей-то болезненный стон.

Этот звук сработал как выстрел стартового пистолета. Наваждение лопнуло.

Елена Сергеевна резко, судорожно выдохнула прямо мне в губы и с силой оттолкнула. На этот раз я поддался. Убрал руки, сделал шаг назад.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело, прерывисто дыша. Лицо Скворцовой раскраснелось, синие глаза казались огромными, бездонными и совершенно растерянными. Это был настоящий шок — не от моего поступка, а от того, с какой яростью она сама ответила на поцелуй.

Странно, но доктор даже не влепила мне пощечину. Хотя я был готов к любому развитию событий, особенно к такому.

Вместо этого Елена Сергеевна медленно, словно во сне, подняла дрожащую руку. Кончиками тонких пальцев прикоснулась к своим припухшим губам. Смотрела при этом на меня так, будто видит впервые в жизни.

Тишина затягивалась, становилась почти невыносимой. Только продолжала литься вода из долбаного крана.

Наконец, Синеглазка опустила руку. Спина снова выпрямилась, плечи расправились. Невидимая броня начала со скрипом возвращаться на свое место, пряча под собой ту живую, горячую женщину, которую я только что держал в объятиях.

— Лейтенант… — голос Елены Сергеевны дрогнул, Она тут же прокашлялась и заставила себя говорить ровно. — Мне кажется, это было лишним.

Скворцова смотрела мне прямо в глаза, и в ее откровенности было столько достоинства, что я мысленно снял перед ней шляпу.

Глубоко вдохнул, загоняя бушующие гормоны и эмоции обратно в свою личную клетку. По идее мне сейчас надо бы извиниться. Сказать, что попутал берега, что нервы сдали. Хрен там! Не собираюсь врать ни ей, ни себе.

— Ошибаетесь, Елена Сергеевна, — мой голос прозвучал удивительно спокойно и твердо. — Это было единственным правильным действием за все время. Это было необходимо. Мне. И, смею надеяться, вам тоже.

Я наклонился, поднял с пола медицинскую шапочку, стряхнул с нее невидимые пылинки, аккуратно положил на край раковины.

— Простите, что был резок. Но ни о чем не жалею, — мой взгляд опустился к ее губам, потом почти сразу поднялся вверх, к глазам, — Берегите себя, товарищ лейтенант медицинской службы.

Дожидаться ответа не стал. Развернулся, твердым шагом направился к двери и вышел вон, аккуратно, плотно прикрыв за собой створку

Больничный воздух моментально ударил в ноздри, вытесняя тонкий цветочный запах Скворцовой. Я снова сделал глубокий вдох. Надо окончательно возвращаться к реальности. Все. Романтика закончена.

Навстречу, со стороны изолятора, уже топал Карась. Он шел быстро, будто торопился вернуться в перевязочную. Лизы нигде не было видно. Наверное, осталась с женой Михалыча.

Старлей заметил меня, резко сбавил шаг. Остановился в паре метров, прищурился.

Цепкий взгляд Карасёва изучал мою физиономию с дотошностью ревизора, который хочет найти недостачу. Видимо, адреналин еще не до конца отпустил, и я выгляжу достаточно возбужденным.

Достаточно… Да что скромничать⁈ Охренительно возбужденным.

— Ты чего такой… такой бодрый, лейтенант? — с подозрением поинтересовался Карась, сдвинув пилотку на затылок. — Вид у тебя сейчас… Будто ты Гитлера в коридоре встретил и голыми руками придушил.

Я молча пожал плечами. Неопределенно так пожал.

Рассказывать о случившемся, тем более обсуждать это со старлеем, точно не собираюсь. Ни с ним, ни с кем-либо еще. Это только мое.

Но Карась не унимался. Молчание он, естественно, истолковал по-своему, хотя истинную причину явно чувствовал на интуитивном уровне. Чуйка-то у Мишки звериная.

— Опять поругались? — хмыкнул старлей, скривив губы в неестественной ухмылке. — Ой, и цепляется она к тебе, лейтенант. Прямо спуску не дает. Как там говорят умные люди? От любви до ненависти — один шаг. А у вас вообще хрен поймешь, все смешалось в одну кучу. То ли любите друг друга, то ли ненавидите.

Он говорил это с напускной легкостью, с интонацией дворового балагура, но я прекрасно видел настоящее состояние Карася. Плечи напряжены, руки нервно одергивают то гимнастерку, то ремень. Мишке, пожалуй, больно и откровенно неприятно. Он ревнует. Искренне, по-мальчишески. Потому что запал на Синеглазку всерьез, а теперь вынужден признать — шансов нет.

Мне вдруг стало до одури паршиво. Мы с Карасёвым в одной связке. Спину друг другу прикрываем, под пули вместе лезем, а тут… Классический треугольник, мать его.

— Миша, я… — захотелось сгладить углы, хотя четкого понимания, как это сделать, не было.

Но Карась меня резко оборвал. Жестко, не терпящим возражений тоном, разом сбросив маску шута.

— Да ладно, Соколов. Хватит уже. Я все понимаю, — он махнул рукой, отвел взгляд в сторону. — Ты меня за дурака не держи. Видно же, что между вами происходит. Как говорится, совет да любовь. Погнали в автобат, лейтенант. Нам еще надо эту ушастую сволочь найти, пока он не сбежал. Дел по горло.

Карась двинулся к выходу, громко и зло чеканя шаг по деревянным половицам. Я пару секунд смотрел ему в спину, затем пошел следом.

Буквально минут через пять мы уже катили по пыльным улицам Золотухино на поиски ушастого сержанта.

Автобат располагался в огромном дворе, огороженном высоким забором с колючей проволокой. Перед КПП был опущен полосатый шлагбаум. За ним виднелись несколько длинных приземистых зданий из потемневшего кирпича — судя по всему, бывшие склады и мастерские.

Жизнь на территории кипела. Гудели моторы, механики, испачканные мазутом по самые брови, с громкими матерными выражениями пытались открутить прикипевшие гайки. Транспорт ремонтировали как в боксах, так и прямо под открытым небом. На деревянных настилах аккуратными рядами были сложены запасные колеса и накрытые промасленным брезентом запчасти.