Павел Астахов – ДНК гения (страница 32)

Впрочем, в присутствии Натки повторить этот трюк не получилось бы. Едва дождавшись, когда я осторожно, чтобы не задавить кого-нибудь из акул пера, припарковала свой транспорт, сестрица выскочила из машины, помахала всем ручкой, покричала «Привет, а вот и мы!» – и цапнула меня за руку, чтобы лично втащить на крыльцо.

– Доброе утро, спасибо, Наталья Владимировна, дальше мы сами. – В холле бесценный Дима отбил меня у Натки и сопроводил в кабинет. – Кофе?

– Давай, – согласилась я, упаковываясь в мантию. – Только быстро, сегодня не до кофейной церемонии.

Как в воду смотрела: едва Дима принес мне курящуюся паром чашку, явился Плевакин. Анатолий Эммануилович был в парадном костюме и в приподнятом настроении. Местами он даже сиял: начищенные туфли, улыбка и лысина буквально слепили глаза.

– Здравствуйте, здравствуйте, Еленочка Владимировна! Готовы, звезда наша?

– К чему? – уточнила я сугубо из осторожности.

Плевакина надо знать – он солидный человек, но горазд на сюрпризы.

– К историческому моменту! К решению по делу, имеющему мировое значение! – Анатолий Эммануилович высоко воздел палец, и появившаяся за его спиной Машка поняла мизансцену неправильно.

– Вы что тут, определяете, откуда ветер дует? – предположила она. – Представленных доказательств суду не хватает?

– Единственное, чего мне действительно не хватает, так это тишины и покоя, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к историческому моменту, – ответила я с легким укором.

– О, да! Не будем вам мешать! – спохватился Плевакин и, широко раскинув руки, спешно удалился из кабинета, заодно выгнав из него, как кур со двора, и Машку с Димой.

Зал полон. Более того, переполнен: какие-то люди сидят даже на подоконниках. Не помню такого аншлага… Как, наверное, завидует мне сейчас Антон Халатов…

Хотя сюжет у нас развивается неправильно: главная новость дня уже всем известна – за что спасибо газетчикам и тем, кто слил им эту информацию.

Суду представлено экспертное заключение, согласно которому ДНК Роберта Гуреева и Андрея Христофорова совпадают на 99,9 процента!

Пожалуй, на этом в деле можно ставить точку. Победитель гандикапа на приз в виде всего имущества великого артиста определен…

Но слово берет один из парижских адвокатов Гуреева – месье Ришар. Тот самый темнокожий джентльмен, я прямо как чувствовала что-то…

– Ришар? Как похож! – хохмит кто-то в публике, и мне приходится пускать в ход молоток.

И прятать улыбку: шутка, наверное, не политкорректная, но забавная. Наш месье Ришар действительно похож на своего однофамильца-артиста, как негатив на позитив: у него тоже широкий лоб, тонкий длинный нос и целая шапка неукротимых волос, от природы закрученных тугими пружинками. Только все это не светлое, а темное.

Месье Ришар начинает говорить по-французски, и я оглядываюсь в поисках переводчика, но тут он неожиданно переходит на русский и даже показывает большой палец шутнику:

– Зачет!

Я поднимаю брови. Даже так, он и сленг знает?

Публика радуется: шоу продолжается.

– Университет имени Мориса Тореза, – с улыбкой объясняет мне Ришар. – Я не случайно попал на работу к маэстро Гурееву, он высоко ценил российское образование…

Я киваю: да, Великий Роберт не был лишен патриотизма, хотя и понимал его по-своему. Но какое значение это имеет сейчас?

– Крайне важно, чтобы суд ознакомился с уникальным документом из личного архива маэстро Гуреева, – вновь становясь серьезным, говорит Ришар. – Это своеобразный дневник, в котором он эпизодически делал записи на протяжении ряда лет, что-то вроде набросков для будущей автобиографии… К сожалению, маэстро не успел ее написать…

«А может, это к лучшему?» – думаю я, интуитивно предвидя перелом в сюжете. А ведь он у нас едва сложился…

– Вот эта запись представляет особую важность, – Ришар почтительно принимает от помощника растрепанную толстую тетрадь – она уже раскрыта на середине. – С вашего разрешения я зачитаю с листа?

Я киваю.

– Но прежде позвольте предоставить заключения специалистов, подтверждающих, что соответствующая запись выполнена собственноручно Робертом Гуреевым…

– Не нагнетай! Читай! – нетерпеливо рифмует горлопан из публики.

Я требую тишины и обстоятельно изучаю предоставленное экспертное заключение.

Затем прошу Ришара продолжать, и тот зачитывает вслух фрагмент из неопубликованного дневника Роберта Гуреева:

– «О поклонниках». – Тут он находит взглядом старшего Христофорова и дальше уже читает как будто лично для него.

За долгие годы я так и не определился в своем отношении к людям, чьи шквальные аплодисменты бывали для меня ровно тем же, чем попутный ветер для парусов корабля.

Поклонники… Мне никогда не нравилось это слово.

В нем чудится что-то унизительное, ведь самодостаточная личность может почтительно преклониться перед божеством, но не поползет на коленях за другим человеком. А артист, даже самый великий, всего лишь человек… И ничто человеческое ему не чуждо.

Нельзя сказать, будто мне не льстили признания почитателей моего таланта. Выходя на бис, я жадно пил их восторги, но позже, уже за кулисами, недоумевал: как могут эти люди с такой серьезностью относиться к тому, что по сути своей есть игра? Балет, театр – это всего лишь лицедейство, метаморфозы, превращение одного в другое, алхимия чувств…

Пожалуй, вернее всего мое отношение к поклонникам покажет история, случившаяся в то время, когда я был живо увлечен поэзией Серебряного века с его блестящими литературными мистификациями.

Тогда какой-то русский поклонник прислал мне в знак своей вечной любви к моему великому таланту собственный локон и мило попросил об ответном жесте.

Я был отчасти тронут, отчасти раздосадован: было бы грубостью отказать в такой мелочи чистосердечному наивному юноше, и все же казалось сущей глупостью поддерживать эту до нелепости романтическую затею.

Мне показалось хорошей идеей превратить ее в шутку в духе истории с Черубиной де Габриак и разыграть того милого юношу, дав ему то, о чем он просил, но не изменив при этом своим принципам.

Я взял присланный мне локон, покрасил его в более темный тон, слегка завил, перевязал новой лентой и отправил тому поклоннику как мой собственный.

Надеюсь, если когда-нибудь моя шутка откроется, тому молодому человеку хватит ума понять ее тайный смысл: грош цена любому фетишу, и лишь одному таланту имеет смысл поклоняться и служить – своему собственному!

Месье Ришар захлопывает тетрадь, и в наступившей тишине звук кажется таким же громким, как удар по крышке гроба. Пожалуй, это символично.

– Произведенный анализ не мог не показать совпадение ДНК, – не делая паузы, с напором продолжает русскоязычный француз. – Потому что на анализ действительно были представлены волосы родного отца Андрея Христофорова. Вот только это были волосы не Роберта Гуреева, а Игоря Христофорова!

Секундная пауза – и зал взрывается шумом. Публика вскакивает с мест, микрофоны и камеры мечутся, выбирая между Ришаром и двумя Христофоровыми.

Я смотрю на Игоря – он потрясен. Огорчен? Обрадован? Не понять, побледневшее вытянувшееся лицо выражает такую смесь эмоций, о которой в народе метко говорят «без ста грамм не разберешься».

Зато Андрей – вы не поверите! – откровенно ликует!

Впервые с начала слушаний, нет, даже с того момента, когда я опосредованно познакомилась с Андреем Христофоровым благодаря телешоу, я вижу его улыбающимся. Да что там – сияющим!

– Да! – Он победно вскидывает кулак.

И тут же повторяет, словно стремясь донести смысл своего возгласа до нерусскоязычных зрителей:

– Йес!

Христофоров-старший что-то неуверенно говорит ему, в общем шуме его речь бесследно теряется, зато прекрасно слышны слова Христофорова-младшего:

– Все, папаша, теперь не отвертишься! – Он торжествующе хохочет и хлопает Игоря по плечу, притискивает его к себе, трясет и гладит по спине.

Христофоров-старший поднимает руки – всё, сдался! – и обнимает сына. Они что-то шепчут друг другу, и у Игоря, лицо которого я хорошо вижу, блестящие мокрые глаза.

Камеры хищно рыскают вокруг них, и я понимаю, что пора пустить в ход молоток и навести порядок в зале суда.

Порядок в жизни отца и сына Христофоровых, похоже, уже восстановлен.

– Ух, как это было!

Мы теснимся у нас на кухне. Я и Сашка сидим за столом, а Натка красуется на видном месте у плиты, где снова варятся вареники – мы налепили их с запасом. Нам с дочкой приходиться подбирать ноги, чтобы Натка по ним не потопталась: она в лицах изображает происходившее в суде.

– А молодец этот младший, – одобряет сестрица Андрея Христофорова. – Другой бы на его месте убился от разочарования, только представьте, какие денжищи от него уплыли! Меня бы, наверное, разорвало на тысячу кусочков!

– Вот ужас-то, ты и вся целая, одним куском, многовато места занимаешь, – ворчит Сашка, но видно, что она довольна.

У нас получается что-то вроде девичника для своих, родных. Уютные такие посиделки с хиханьками и сплетнями.

– Игорь, по-моему, сначала чуть не расплакался от огорчения, что Андрей не сын Гуреева, – продолжает Натка. – А потом все-таки расплакался от радости, что Андрей его сын. А журналисты явно ждали, что теперь Христофоровы уйдут, поджав хвосты, а они такие – фиг вам! И снова сели!

Натка показывает, как Христофоровы сели, сгибая колени и горделиво оглядываясь вокруг.