Павел Астахов – ДНК гения (страница 11)

Я лишь пожала плечами.

Что тут скажешь?

У кого какое культурное наследие…

Представьте себе художника, у которого нет рук, но его желание творить неудержимо, и он рисует, зажимая кисть зубами или пальцами ноги. Это мучительно трудно и никогда не дает удовлетворительного результата. Да, критики и публика могут быть в восторге, но сам художник прекрасно знает, какие яркие и выпуклые образы распирают его воображение, какие сочные объемные картины рождаются в его мозгу – и выцветают, уплощаются, едва явившись на свет.

Я – тот несчастный калека, приговоренный к вечным мукам творчества, результаты которого никогда не приблизятся к придуманному мной же идеалу.

Мне рукоплещут и бросают цветы. Я улыбаюсь поклонникам, критикам, партнерам – всему миру и бережно сцеживаю в кулак кровавые слезы творца-калеки: ему ведь еще понадобятся краски…

Кому утро вечера мудренее, а кому просто затейливее…

Новорожденный день вкрадчиво затек под дверь розовым светом, приглушенным куриным квохтаньем, звоном посуды и полузабытым ароматом яичницы на сале.

Говоров догадался, что призывные запахи источает его собственный завтрак – бабка и в стародавние времена по утрам ела только кашу с вареньем, а теперь наверняка вообще клюет что-нибудь сугубо диетическое.

У них с ее Гариком было раз и навсегда утвержденное меню: на завтрак – яичница деду, каша бабке и детям, на обед всем борщ с курятиной, на ужин котлеты и картошка в мундире. И каждый день – либо пирожки с абрикосами и вишней, либо домашний малиновый кисель, разливаемый в суповые тарелки и застывающий в них лаково-красными озерами.

Говоров снова потянул носом и, кажется, уловил запах ванили. Похоже, сегодня будут пирожки…

Отбросив полысевшую и истончившуюся до марли древнюю махровую простыню, выданную ему в качестве покрывала, Говоров звонко пришлепнул пятки к полу. В стародавние времена красно-коричневая краска лежала на досках толстым глянцевым слоем, и гладкие пятки маленького Никитоса забавно к ней прилипали. Теперь и пятки, и краска потрескались, зашершавились и склеиваться перестали. Но ощущать босыми ногами теплое дерево было по-прежнему приятно.

Как всегда в этом доме, Говоров спал на раскладном кресле, от которого, он точно помнил, до окна было ровно пять шагов.

Оказалось – уже не пять, а три.

Да и само окно, прежде затянутое только марлей – от комаров и мух, теперь было затворено деревянными ставнями. Говоров ночью сам их закрыл, спасаясь от ночных звуков и запахов. Ему мешали спать задиристые коты, брехливый соседский пес, голосистые цикады и еще кто-то неопознанный, сосредоточенно шуршавший и ворочавшийся в кустах. Вот интересно, мусоровоз, деловитым грохотом приветствующий рассвет во дворе родной московской шестнадцатиэтажки, ему никогда не мешал, а деревенские звуки мешали…

Говоров откинул крючок на ставнях, толкнул створки, и они с шорохом и треском проехались по буйной заоконной зелени, сметая с листьев росу. Неопознанный и невидимый кто-то в травяных дебрях протестующе фыркнул и шумно удалился. Говоров высмотрел в богатой барочной раме пышной зелени кусочек неба: оно было розово-голубым, перламутровым, как гладкая внутренняя стенка морской ракушки.

В стародавние времена маленький Никитос уже лез бы за подоконник, чтобы бежать, по пути набивая карманы грушами и орехами, через сад к оврагу, к речке…

Взрослый Говоров ограничился тем, что цепко снял с куста красную звездочку спелой малины и обернулся к двери. За ней были завтрак, бабка и проблемы, от решения которых, увы, никак нельзя было убежать огородами.

Рядом с разложенным креслом на табуретке, традиционно исполняющей функции прикроватной тумбочки, скромно поблескивала аккуратно сложенная черная ткань. Резонно предположив, что для него оставлена какая-то траурная одежда, Говоров развернул блестящую тряпочку и хмыкнул: это были подштанники. Судя по размеру, наверняка дедовы, но новенькие, ни разу не надеванные, еще даже с бумажной наклейкой. «Трусы сатиновые спортивно-семейные», – прочитал Говоров. Описание показалось умилительным, фасон – знакомым.

Дед, который Игорь Евгеньевич, Гарик и старый упрямый хрыч – три в одном, признавал такие трусы единственно правильной формой летней домашней одежды, и бабка, отродясь со строгим мужем не спорившая, и в этом тоже с ним соглашалась. Маленькому Никитосу сразу по прибытии в деревню настойчиво предлагалось переоблачиться в прохладные невесомые семейники, а он сопротивлялся, не желая расставаться со своими модными шортами. Модные шорты выгодно отличались от посконных семейников наличием карманов, которые можно было набить орехами, грушами и другим подножным кормом…

Модные шорты – с кучей карманов, липучек, кнопок и даже подобием портупеи для мобильника – у Говорова, кстати, были и сейчас. Их он запихнуть в дорожную сумку не забыл, очевидно, подсознательно проассоциировав с летом и морем.

Аккуратно свернув и отложив в сторонку антрацитово поблескивающее семейно-спортивное великолепие, Говоров надел свои собственные пижонские шорты в раскидистых пальмах, натянул темно-зеленую майку со скромным логотипом известного бренда в районе правой почки и вышел из комнаты.

Слева, в кухне, которая когда-то была пристроена к основному зданию и располагалась ниже коридора, так что в нее нужно было сходить по ступенькам, что-то шкворчало и кто-то ворочался.

На мгновение Говорову показалось, что это дед, как всегда по утрам, собственноручно варит традиционный обеденный борщ, покрикивая на бабку, которой в этом важном процессе отводилась роль бесправного подмастерья: бабка была родом с Русского Севера и варить правильный южный борщ решительно не умела. Страшно сказать, она путала винегретный буряк с борщевым!

Говоров не удивился бы, услышав сейчас обычное дедово: «Эй, архаровец, а ну, живо сгоняй на огород!» Дед считал, что борщ надо варить только из свежих продуктов, а свежим считалось то, что было только что выдернуто из земли или сорвано с ветки. В активной фазе варки борща и кроткая бабка, и маленький Никитос сбивались с ног, гоняя то в сад, то в огород, потому что нужно было надергать морковки, накопать картошки, нащипать крепких луковых перьев и хрусткого укропа, нарвать зеленой алычи – без нее, был уверен дед-тиран, у борща не появлялось правильной кислинки…

Потом Говоров увидел за распахнутой дверью у накрытого стола во дворе соседку Веру, и она тоже его увидела, поправила черную наколку на голове, приветствовала:

– Доброе утро, Никита Андреевич, как спалось?

– Доброе, спасибо, хорошо, – сухо ответил Говоров, сердясь на себя за глупую сентиментальность и необъяснимое разочарование.

В кухне возилась бабка, а не дед. Упрямый старый хрыч умер и никогда больше не погонит зевающего спросонья Никитоса в огород за душистым укропом.

– Проснулся? Так чего стоишь? Садись завтракать, – знакомо произнес изменившийся бабкин голос – он стал надтреснутым и сухим, а командирские интонации, смотри-ка ты, были все те же!

Бабка и в стародавние времена в угоду деду пыталась держать сорванца внука в строгости, сбиваясь на дружеский тон и несолидное веселье лишь тогда, когда ее Гарик пребывал в отдалении.

Стол, как и прежде, был накрыл на троих: две тарелки с кашей, одна – с яичницей. Говоров понял, что ему отвели место деда, и это ему некоторым образом польстило: он больше не был здесь бесправным малышом.

Но дед как будто тоже невидимо присутствовал за столом, так тихо и чинно проходила трапеза. И то сказать, нарушителю тишины и спокойствия за столом дед-тиран запросто мог по старой доброй казачьей традиции съездить ложкой по лбу – не больно, но обидно.

Соседка Вера быстро съела свою кашу, сбегала в кухню – вымыла свою тарелку и ложку, сказала:

– Посуду в кухню снесите, я потом забегу, перемою, – и удалилась по каким-то своим делам.

Никита и бабка остались за столом вдвоем.

Втроем, если считать незримо присутствующего деда.

Бабка сегодня выглядела получше, чем вчера. Она, конечно, не потолстела и не порозовела, но хотя бы сменила вчерашний карнавальный костюм старого грифа на веселенький ситцевый халат – синий, в буйных белых ромашках. Пуговки на халате были ярко-желтые, пластмассовые. Случись такому гладкому кружочку оторваться, он мог бы долго катиться, подскакивая… Говоров ничего не мог с собой поделать и подолгу заглядывался на эти солнечные пуговицы. Они его гипнотизировали, как желтые глаза.

– Опять без хлеба ешь, – сказала строгая бабка. – А ну, возьми хлеб! И лук зеленый возьми. Лук и чеснок обязательно надо есть. Твой дед всегда ел лук и чеснок, и у него до самой смерти все зубы свои были.

Говоров хотел было сказать, что ему этот подвиг не повторить, поздно, у него уже есть один имплант – запустил пятерку сверху, не пролечил вовремя, а потом не того стоматолога выбрал и в итоге потерял зуб, пришлось протезировать. Но делиться интимными подробностями с этой малознакомой бабкой ему не хотелось, и он смолчал. И лук зеленый взял, и схрумкал его напоказ и даже не без удовольствия.

– Трусы опять не надел, – не угомонилась строгая бабка. – Запаришься ведь в своем брезенте, потом детей никаких не родишь.

Тут Говоров поперхнулся, но снова сдержался и ничего не сказал.

– У твоего деда четыре сына было – Петр, Василий, Андрей и Иван, – зачем-то сказала бабка. – Петра мы еще маленьким схоронили, далеко отсюда, на Дальнем Востоке, когда дед на военном аэродроме в медчасти служил. Петька непослушный был, удрал из дома в метель, заблудился, нашли только два дня спустя. Василий утонул, когда в техникуме учился. Молодой был, дурной, на спор реку переплывал. Не доплыл… Андрей, отец твой, на мотоцикле разбился. Ну, это-то ты помнишь, наверное.