Павел Андрианов – Серьёзная музыка в эпоху обскурантизма (страница 5)

Я, человек из рабоче-крестьянской семьи, никогда не любил и не слушал серьёзную музыку ради сопричастности «элитарному» стаду. Моя любовь к музыке всегда была искренней и неподдельной, это всегда была любовь для себя, а не для других — любовь не ради сопричастности чему-то внешнему, а любовь как единство с самим собой и личная духовная потребность. И оттого искренне и горячо ненавижу я все потуги опошлить музыкальное искусство, низведя до какого-то пустого атрибута «элиты», и отнять его у людей, могущих любить его нелицемерно и чистосердечно, у людей, как никто нуждающихся в нём — в источнике просвещения, пути к благородству и нравственности. Да, я не заговорился: «элитаризация» искусства — это именно его принижение и опошление.

Разве был Бетховен элитарием? Он презирал «элиту». «Для этих свиней я играть не буду!» — говорил он. Он демонстративно не снимал шляпы перед монаршей особой. Он презирал этатизм, боготворил Наполеона, когда тот казался ему поборником республики, и отрёкся от него, когда тот объявил себя императором. Даже сама фамилия Бетховен — и та крестьянская и означает буквально «Свекольная грядка». Предлогом «ван» тут обманываться не стоит: в нидерландском он значил просто «из», ни на какие дворянские регалии не указывая.

Был ли элитарием Мусоргский, во всей своей музыке апеллировавший к «народу»? Принадлежал ли «элите» Брукнер, сын деревенского учителя? Что «элитарного» в его симфониях? Рассмотрим, например, Восьмую — рассмотрим очень поверхностно.

Первая часть Восьмой симфонии — о принятии судьбы и неизбежности смерти. Каждый смертен и всех уравняет могила. Нет ничего элитарного ни в смерти, ни в судьбе, ни в смирении с неизбежным.

Вторая часть — немецкий Михель — собирательный образ обычного немецкого крестьянина, — взошедший на гору и смотрящий на страну. С какой стати и с каких пор немецкий Михель оказался «элитой»?!

Третья часть — философско-лирический монолог. О третьей части Брукнер говорил: «Я слишком глубоко заглянул в глаза одной девушке». Конечно, очередная неудачная влюблённость Брукнера не исчерпывает содержания третьей части, но то, что она стала побудительным мотивом к созданию этой музыки и, если угодно, «зерном генерации» для раскрывающихся в ней смыслов, весьма показательно. Любовь — чувство, знакомое людям всех сословий и уровней достатка, но, если верить Энгельсу, не встречающееся в буржуазной среде, где всем правит расчёт.

В буржуазной среде «брак обусловливается классовым положением сторон и поэтому всегда бывает браком по расчёту», — писал он в «Происхождении семьи, частной собственности и государства». Можно не соглашаться с теми идеями и далеко идущими выводами, которые Энгельс выдвигает в означенном сочинении, но трудно оспорить ценность этих строк как исторической зарисовки о нравах так называемой «элиты» тех времён, когда творил Брукнер. «Половая любовь может стать правилом в отношении к женщине и действительно становится им только среди угнетённых классов», — продолжает Энгельс.

И действительно, когда мы, загнанные за можай и бойкотированные поборниками «масскульта», говорим о шедевре, созданном самым подлинным провинциалом — интеллигентным, образованным уроженцем небольшого австрийского села, — мы ли не представители «угнетённого класса»? Если нет, если мы «элитарии», если мы «угнетатели» по терминологии Энгельса — то кого же мы угнетаем? Где наши рабы и наша прислуга, где эксплуатируемые нами? Покажите их, поборники «масскульта»! А то мы их отродясь не видели и не знали, а они, оказывается, где-то есть!

Зато можно без труда сказать, где эксплуатируемые в U-musik. Очень показательны в этом отношении истории из жизни участниц разных японских или южнокорейских «айдол-групп», которых продюсеры иногда загоняют до такой степени, что те не успевают ни помыться, ни выспаться; которых наряжают в нарочито сексуализированные костюмы или даже принуждают делать пластические операции (особенно в Южной Корее), чтобы толпа фанатов, глядя на них, обливалась и захлёбывалась собственным семенем — конечно, ведь половое желание, самое примитивное и низменное, так легко и так успешно монетизируется!

Но по каким-то неведомым причинам в массовом сознании «элитариями» являются не толстосумы-продюсеры, выжимающие все соки из этих несчастных девочек и всю сперму из их фанатов, а мы — мы, окружённые стеной молчания приверженцы музыки-искусства, рассказывающие что-то о высокой любви и прочих нерентабельных явлениях, рассказывающие о том, как заглянули девушке в глаза — а не под юбку!

Четвёртая часть Восьмой симфонии Брукнера — героическая, навеянная встречей российского, германского и австрийского императоров. Это героизм, подвиг. В нашем, XXI веке, когда у каждого россиянина были предки, сражавшиеся в Великой Отечественной войне, погибшие или вернувшиеся, из крестьян, из рабочих, из колхозников — разве можем мы, россияне, сказать, что ничто в финале Восьмой симфонии Брукнера не может отозваться в наших сердцах, что там нечему в нас отзываться, потому что кто-то из нас работает в общепите, в магазине одежды или книг, курьером или простым корректором?

Даже не затрагивая тему Великой Отечественной войны — в конце концов, Брукнер не о ней писал — разве мало в мирной жизни подвигов? Не идёт ли каждый сознательный человек к своей цели, преодолевая трудности, превозмогая себя? Как много делаем мы ради своего будущего, ради счастья своего собственного и своих близких, боремся за то, что нам дорого, отстаиваим свои интересы и свою правду! Не у каждого ли человека в его мирной жизни есть победы, достижения и награда за усилия? И разве нужно принадлежать к «элите», чтобы ощутить триумф? Разве только «элите» знакомы победы, большие и малые?

А раз все эти чувства знакомы если не каждому, то большинству — то что же тогда «элитарного» в грандиозном финале Восьмой симфонии Антона Брукнера, сына сельского учителя?

Эта симфония не о прометеях и фаустах, не о том, что любила обсуждать немецкая «элита» в своих бесконечных бессмысленных светских беседах, гоняя из пустого в порожнее и охая, как тонко, «ну это, конечно, вне досягаемости», «мэ-мэ-мэ, как там было у классика?..» Эта симфония о том, что есть малое в великом и великое в малом; о жизни, которая в многообразии своём прекрасна даже несмотря на то, что ей суждено закончиться. Обречённость человека смерти ничтожна перед счастьем жизни.

И кому яснее было, есть и будет это симфоническое полотно: тому самому «немецкому Михелю» или ему подобному «русскому Ивану», который узнает в нём себя и всю полноту и радость своей жизни, или зашоренному «элитарию», у которого не смолкает в голове эхо «светских бесед»?

Кто-то возразит, быть может: такую музыку ещё нужно уметь понимать. Чтобы услышать в ней того самого немецкого Михеля, то самое принятие судьбы, ту самую любовь и ту самую героическую патетику и верно распознать эти аффекты и образы, нужно учиться слушать, учиться восприятию серьёзной музыки! Для неподготовленного слушателя это просто «весело», «грустно», «бодро», «спокойно» и так далее.

Но в чём тут элитарность? Разве нужно платить деньги, чтобы учиться этому? Разве необходимо иметь власть и влияние, чтобы учиться? Нет, нет, трижды нет! Достаточно просто слушать, а в наше время никаких сословных и имущественных барьеров для прослушивания аудиозаписей нет — иначе для чего чуть ли не у каждого первого прохожего на улице наушники в ушах? Конечно, те политические силы, которые стоят за насаждением поп-«культуры» в массах, заинтересованные в том, чтобы эти массы были немыслящим охлосом, а не сознательным демосом, состоящим из просвещённых индивидов, делают всё, чтобы люди не могли научиться этому. Конечно, едва ли поймёт музыку Брукнера человек, с детства считающий «музыкой» рэпчину о «бабле» и «тёлках» и всю жизнь не знавший другой — настоящей — музыки.

Для того и делают они всё, чтобы с самых малых лет обезобразить слуховой опыт как можно большего числа людей. И всё же, даже человек с обезображенным слуховым опытом, если только поставит перед собой цель научиться понимать музыку-искусство, если только сделает усилие воли к такой осознанной перестройке своего восприятия — он сможет это сделать, просто слушая музыку и, возможно, что-то читая об истории создания того или иного произведения. Или способность читать у нас теперь тоже стала атрибутом «элиты», как и способность слушать?

Значит, музыка-искусство абсолютно «массова» в том смысле, что доступна самой широкой аудитории, она безусловно может быть массовой в этом смысле — но только в массах просвещённых, в массах разумных. Не в тех «массах», о восстании которых писал Ортега-и-Гассет.

«Давайте просвещать людей, чтобы они могли понимать искусство, чтобы каждый автомеханик и каждый тракторист мог прикоснуться к сложному и высокому! Давайте не будем принижать их способностей к мышлению, не будем умалять их права на интеллект!» — так говорим мы, поборники серьёзной музыки, музыки-искусства, её защитники и проповедники.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.