Паула Гальего – Все проклятые королевы (страница 61)

Я тоже больше не могу ждать.

Затем я набрасываюсь на неё.

Не оставляю ей ни шанса перевести дыхание, осознать, как теряет рассудок — так же, как она заставила потерять меня своими медленными, мучительно сладкими ласками. В моих поцелуях, в том, как я облизываю её, как кусаю, нет никакой продуманности. Я чувствую себя немного эгоистом, понимая, что всё это не совсем для неё. Но я не останавливаюсь.

Её пальцы впиваются в мои плечи, запутываются в моих волосах, а её голос, когда она сначала умоляет меня остановиться, а через секунду — ни за что этого не делать, окончательно меня губит. Снова и снова.

Я продолжаю, удерживая её бедра на месте, с головой погружаясь между её ног, пока она, наконец, не сдаётся, не оставляет попыток сопротивляться. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, кончиком языка, губами, пальцами.

Её стоны такие громкие, что я почти уверен — завтра на этой вилле не останется ни одного человека, кто бы нас не услышал. Но мне совершенно всё равно, пока я пью до последней капли её наслаждения.

Когда я заканчиваю и поднимаюсь на ноги, Одетт лежит на кровати, задыхаясь, вспотевшая, с грудью, всё ещё вздымающейся в быстром ритме. Её медно-рыжие локоны выбились из причёски, теперь полностью растрёпаны, и несколько прядей прилипли ко лбу. Щёки горят, блестят от жара, а губы покраснели, вероятно, из-за того, что она всё это время их кусала.

Тогда я осмеливаюсь спросить:

— Ещё остались силы?

Её улыбка, сначала немного недоверчивая, затем темная и манящая, говорит больше, чем любые слова, прежде чем она поднимается, скользит ладонями по моей шее и позволяет мне жадно поцеловать её.

Я снимаю штаны и поднимаю Одетт за талию, пока она не обхватывает мои бедра ногами. Я сажусь, усаживая её верхом на себя, и в этот момент она начинает двигаться так, что из моих губ срывается мольба в форме её имени.

Это быстро, немного грубо, полностью движимо потребностью ощущать её ближе, ещё ближе, пока мои пальцы впиваются в её бёдра, а руки скользят по её телу в поисках прикосновений.

Её движения диктуют дикий ритм, ведомый чистым желанием, пока она снова не теряется, а я теряюсь вместе с ней, сжимая её в объятиях ещё крепче.

Она остаётся у меня на руках, и я, переводя дыхание, прижимаюсь губами к её шее, чувствуя, как её учащённое дыхание отражается ритмом в моей груди. Я нежно глажу её спину снова и снова, пока её пальцы, словно лениво пробуждаясь, скользят по моей шее.

Её ласки постепенно затихают, она легко опирается руками на мои плечи и медленно поднимается.

Я смотрю, как она, ступая на цыпочках, идёт за своим платьем, оставленным где-то на полу.

— Куда ты? — спрашиваю.

— В ванну. — Её улыбка озорна. — День был слишком длинным.

— Ещё бы, — соглашаюсь я.

Я позволяю ей уйти и ложусь в постель, прислушиваясь к звуку воды, наполняющей ванну.

Едва рассвело, когда я понимаю, что заснул, так и не дождавшись её возвращения. Поворачиваюсь на кровати — её нет. Поднимаюсь, чтобы найти Одетт, и вижу её в одном из кресел в гостиной. Она одета в одну из моих рубашек, уютно устроилась среди подушек, вытянув ноги на подлокотник.

И тут я осознаю, что вчера она не захотела вернуться ко мне в постель.

Гогорази

Ведьма готовит заклинание воспоминания — так, как не раз видела у матери и бабушки.

Она осторожна, старается соблюсти равновесие. Закон тройного возврата всегда давался ей с трудом. Бабушка говорила, что она слишком нетерпелива, чтобы задумываться о последствиях.

Вот почему сегодня Эли действует с особой тщательностью. Это занимает часы, но в итоге она уверена, что справилась. Когда она зовёт капитана, всё уже готово.

Гогорази — на языке магии означает «пробудить память» или «вспомнить».

Эли не раз видела, как творится этот обряд. Старуха, забывшая лицо сестры, которую потеряла в детстве. Пастух, отчаявшийся найти путь, что раньше знал. Юная девушка, жившая слишком беспечно, чтобы помнить, с кем провела ночь…

Заклинание несложное, но требует осторожности. Ведь им движет месть, а значит, всё может пойти не так.

Эли черпает силу из источников, что пересекают Виллу Трёх Песен, и призывает энергию рассвета. И всё же этот ритуал не столь бескорыстен, как кажется. Другая ведьма нашла бы способ обойти закон тройного возврата — убедила бы себя, что творит добро, и использовала бы иную, более мощную силу.

Но Эли нетерпелива.

Она выигрывает всего один год, а теряет три.

Когда Кириан вспомнит всё, её жизнь укоротится.

Он возвращается назад

К последней битве.

К тому ужасному моменту, когда Львов оказалось больше, чем они ожидали, и всё пошло прахом.

Он видит тела. Слышит крики. Видит, как Нирида падает под натиском врага — пленённая, бессильная подняться.

Слышит собственный голос, отдающий приказы. Чувствует вес меча в руке, когда бросается в последнюю отчаянную атаку… и клинок рассекает его грудь, пронзая насквозь.

Он падает.

Чувствует запах крови.

Дрожь в пальцах.

И тьма поглощает его.

Кириан приходит в себя.

— Этого не может быть. Этого недостаточно. Должно быть что-то ещё.

Эли, чтобы не оставить сомнений, выполняет свою часть сделки и показывает ему больше. Ещё воспоминания. Мгновения — с того момента, как он в последний раз видел браслет на своей руке, и до той секунды, когда его, измождённого, притащили в тронный зал.

И ничего.

Ни зацепки. Ни ниточки, за которую можно потянуть. Пустота.

Кириан уходит измученный. Он не нашёл того, что искал.

А Эли довольна.

Она умрёт на три года раньше, но это не важно.

Потому что, если повезёт, капитан, за которого её бабушка отдала жизнь, не выполнит свою часть сделки.

И умрёт задолго до неё.

Глава 23

Одетт

Кириан не разбудил меня перед уходом этим утром.

Я натягиваю его одежду — так не придётся возвращаться в платье, в котором вчера видели Лиру, — и иду в свою комнату, где меня уже ждёт Ева.

Она тоже успела переодеться и принять ванну. Ни следа крови — ни на лице, ни на одежде. На ней лёгкая чёрная юбка в пол, белая рубашка с кружевом на рукавах и воротнике, а поверх — серый корсет, точно в тон её карим глазам. Наряд прост, но она умеет носить его с достоинством.

Ева сидит в кресле, внимательно рассматривает меня и, когда замечает, во что я одета, хмурится.

— И тебе доброе утро, — бросает она, видя, что я прохожу мимо, не останавливаясь.

— Доброе утро, — вздыхаю я.

Ева не отстаёт и входит следом, а когда я, повернувшись, замечаю тёмные круги у неё под глазами, во мне что-то смягчается.

— Как ты?

— Устала, — отвечает она, — но в порядке.

Я киваю и начинаю рыться в шкафу в поисках чего-то более удобного, чем этот наряд.

— А ты? — спрашивает она, с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Ночь выдалась не такой, как ты ожидала?