Пауль Хейзе – В раю (страница 45)

ГЛАВА VI

Та же тихая, бледная женщина отворила им двери. В ответ на ласковое приветствие своего господина и на вопрос его, не было ли кого-нибудь в его отсутствии, она только отрицательно покачала головой и, не взглянув даже ни на Шнеца, ни на его гостя, поспешно удалилась в маленькую каморку за кухню. Ея грустный пугливый взгляд поразил на этот раз Феликса еще более, чем в первое посещение. В этих глазах был какой-то особенный, благородный и в то же время мягкий блеск, тогда как остальные черты лица, казалось, не могли быть хороши даже и в более молодые ее годы.

— Вы должны извинить меня, — начал Шнец, войдя в комнату и предлагая гостю сигару, — сам же он из коротенькой глиняной трубки курил свой виргинский табак, — что я не представил вам госпожу Терзитес; вы бы не много от этого выиграли, так как ее расположение духа не из самых веселых. Она просто помешалась на мысли, что составляет несчастье всей моей жизни, так как я ради нее расстался со службою. И с тех пор у меня одна забота — успокоить ее настолько, чтобы она в какую-нибудь тяжелую минуту в свою очередь не вздумала расстаться со своею жизнью. Да, мой милый, вот вам еще одна жертва высокого разума, мудрости и нравственности наших общественных условий. Эта прелестная женщина — дочь сельского учителя. Я познакомился с нею будучи как-то в гостях у помещиков того села, где жила она с отцом; матери у нее не было, она умерла еще раньше; отец получал пенсион, и эта старшая дочь заведовала всем хозяйством, воспитывала своих сестер и братьев и находила при этом еще время не забывать себя и совершенствовать свое образование. Она, конечно, протестантка. Но довольно об этом. Я почувствовал сначала сильное уважение к ней, а потом, как и следовало ожидать, почувствовал, что не могу больше без нее жить. Меня не очень печалило то обстоятельство, что средства не позволяли мне внести того обеспечения, которое обязан доставить поручик, чтобы получить разрешение жениться. Моя возлюбленная была одного со мною мнения, что мы должны ждать до тех пор, пока вторая сестра ее не вырастет настолько, чтобы вполне заменить ее в родительском доме. Тогда она должна была перебраться ко мне в город. Старая тетка, наследником которой я был, давно уже приготовлялась, как она выражалась сама, отправиться к праотцам, и тогда я мог бы внести требуемую сумму. Совершить же некоторым образом мезальянс доставляло мне отчасти даже удовольствие, ради моего семейства, с которым я уже давно разошелся. Но тетка откладывала все с года на год последнее свое путешествие. Мы не хотели пропустить лучшие годы жизни и зажили безо всякого поповского благословения самым христианским, Богом излюбленным образом. Так прожили мы четыре или пять лет. Только смерть двух наших малюток несколько омрачила нашу жизнь. Наконец тетка уснула вечным сном, и, так как мы снова ожидали рождения ребенка, то и хотели узаконить гражданским образом свой союз, который, впрочем, через это не мог сделаться прочнее. Но как вы думаете, как посмотрели на это мои товарищи, все офицерство — люди, знавшие наши отношения и меня? «Честь полка пострадает, если ты женишься на особе, от которой имел детей до брака», — говорили они. В то же время они вовсе не находили предосудительным, чтобы я продолжал с женою прежние отношения. Ни я, ни моя жена никак не могли освоиться с логикой такого point d’honneur.[27] После этого я еще более окреп в своем убеждении, так что решился скорее выйти в отставку, чем подчиниться такой логике, жена же, напротив того, словно потеряла голову. Печальна была наша свадьба; вскоре родившийся ребенок умер через несколько месяцев. С тех пор бедное создание впало в меланхолическое заблуждение, что на ее совести лежит моя неудавшаяся жизнь. Сто раз твердил я ей и старался разъяснить, что я давно уже не желал ничего лучшего, как освободиться раз навсегда от всех служебных дрязг и предаться своим любимым занятиям — рассмотрению некоторых особенно интересовавших меня пунктов военной истории. Мне случалось даже писать и помещать статьи в разных военных журналах, как по этому предмету, так и по различным вопросам, касающимся военной техники. Когда наступил несчастный поход 66 года, в котором мы, позволив австрийцам как нельзя лучше надуть себя, только благодаря Бога, спасли честь нашего оружия, я благодарил Создателя, что не был обязан быть участником этого похода и вовремя отказался от ремесла, которое может принудить человека действовать в противность всем своим убеждениям. С этого времени мы живем тихо и скромно, в стороне от общества, и я посвящаю свой досуг на то, чтобы по возможности иллюстрировать свое, как видите, довольно голое существование.

Он обвел глазами комнату, которая далеко не имела уютного веселого вида: несмотря даже на светлый солнечный день, она напоминала собою погреб. Впечатление это еще более усиливалось странным убранством комнаты, вдоль стен которой было установлено несколько стульев, диван, обитый черной кожей, и источенный червями резной шкаф. Вместо вставленных в рамы картин и фотографий на когда-то выбеленных стенах, везде, где только было возможно, даже за печкой и на раме единственного окна, были наклеены самые причудливые силуэты, вырезанные из грубой черной бумаги. Это было самое пестрое сочетание фигур, изображавших людей самых разнородных сословий, представленных в большинстве случаев в самых уморительных положениях, вполне соответствующих, впрочем, их сословному характеру: ученые педанты, забияки студенты, артисты, женщины, духовные лица и солдаты — все одинаково были схвачены in flagranti[28] с их слабостями и грешками, предательски перенесены на бумагу и наклеены на стену. Художник должен был испытывать особое наслаждение, вырезая грубые, но тем не менее остроумные черты, которыми была наделена каждая отдельная фигура, и только крайняя многочисленность этой пестрой толпы, покрывавшей стены и начинавшей уже пробираться на закоптелый потолок, была способна вызвать даже в самой спокойной голове долгие лихорадочные сны.

— Вы догадываетесь теперь, зачем я вас затащил сюда, — сказал Шнец, снимая свой фрак и закидывая на спину свои худые руки, на которых болталась пара грубых рукавов. — Знакомство с художниками сделало меня настолько тщеславным, что я беспощадно увлекаю в свою пещеру всех добрых и честных людей, хотя мое темное искусство даже меньшинству едва ли покажется заслуживающим такого внимания, чтобы ради него стоило подниматься в пятый этаж. В этом мире теней, в котором схвачена мрачная сторона жизни — окруженному бреднями мрачного мечтателя, — вам, не правда ли, еще более не по себе, чем в любой художественной выставке? Но если вы всмотритесь внимательнее, то увидите, что дело имеет свою привлекательную сторону. В чем же заключается причина падения современного искусства, в отсутствии чего кроется источник всех его недугов? Единственно только в отсутствии уважения к силуэтам! Виды и жанры, история и портреты, и даже ваша скульптура — везде вы встречаете до мелочи тщательную отделку, в краске, в тонах, оттенках, везде находите дьявольски искусную, нервную, аппетитную работу, но в целом нет ничего величественного, грандиозного, никаких сильных впечатлений, твердого фундамента, которому стоит только бросить тень, чтобы уже изобразить кое-что. Дайте мне ножницы и листы черной бумаги, и я вырежу вам всю историю искусства до самого XIX столетия включительно, не забуду ни Сикстинскую Мадонну, ни Клода, ни Теньера, Рюисдаля, Фидиаса и Микеланджело, и даже Берни. В общей сложности история эта представит нечто прелестное, если даже не исключить из нее период париков и кос, в котором все же было более здравого смысла, чем в милое «наше время». Отнимите от нашего времени его рафинированную, утонченную ловкость сочетания цветов и красок, и что же у него останется? Неимоверная бедность форм, две-три остроумные, или, скорее, высокопарные «идеи» да голое полотно. То же, кажется мне, можно сказать о литературе и о всех проявлениях нашей прославленной культуры. Я же уже с давних пор обращал главным образом внимание на существенное, на основные формы и важнейшие очертания, и так как они, к сожалению, выражаются в настоящее время всего яснее в наших грехах и дурачествах, то я и сделался силуэтчиком, так сказать, творцом привидений. Это искусство не только не дает человеку хлеба, но скорее лишает его и того, на который он мог бы рассчитывать. Люди вообще не терпят, чтобы им указывали на их теневую сторону, на горбы, наросты и на всякие искривления, которыми они наделены, так как каждый воображает себя особенно достойным самого блестящего солнечного освещения.

К счастью Феликса, Шнец принадлежал к числу тех людей, которые, напав раз на свою любимую тему, на свою idée fixe, не сердятся на то, что их не слушают и заставляют говорить одних. Поручик продолжал поэтому фантазировать, с бесконечными вариантами. Когда, полчаса спустя, Феликс встал, чтобы распроститься с хозяином, шуточно ссылаясь на то, что его учитель непременно забранит его за поздний приход, то Шнец проводил его словами, что он сердечно рад, узнав в нем родственную по уму натуру (хотя Феликс и не сказал десяти слов), и выразил надежду, что его пятый этаж не окажется слишком высоким для того, чтобы продолжать знакомство за кружкой пива и сигарой средней руки.