Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 104)
Между тем жандармский офицер допрашивал на улице дворника — солдаты окружили его, приставили штыки к груди и время от времени помогали допросу ударами ружейных прикладов.
Честный малый изо всех сил делал невинное лицо, поднимал глаза к небу, то и дело крестился, призывая в свидетели своей невиновности все образы Божьей матери — от Киевской до Архангельской.
— Отвечай, сукин сын, или подохнешь! — повторил офицер. И когда дворник еще более стал усердствовать в своей пантомиме, офицер коротко приказал: «Бейте!» Дворник тут же замертво упал на землю. Прислуга, у которой любопытство пересилило страх, стояла во дворе и глазела на происходящее. Но и слуг подвергли допросу. Раздались те же угрозы, в ответ слуги точно так же крестились и божились, и офицер потерял терпение. — Оставьте эту сволочь, мы ничего из них не вытянем. Стерегите их. Если хоть один сдвинется с места, бейте! Остальные за мной! Вперед! Быстрее! Бочонок водки тому, кто разыщет Николая Ивановича!
Теперь одни, спотыкаясь, устремились вверх по лестнице, а другие скатились в погреб или ползали вокруг деревянного сарая, твердо решив достать полковника хоть из-под земли, даже если он спрятался между кирпичом и дранью.
Однако никто не осмелился переступить порог будуара, в котором сидела Ольга Алексеевна.
— Барыня! — шептали они друг другу и удалялись после глубокого поклона. Но на всякий случай доложили офицеру о присутствии дамы.
Офицер салютовал шпагой и по-французски спросил разрешения войти, что было равноценно недвусмысленному обещанию действовать с предельной тактичностью. Первое, что бросилось ему в глаза, была, конечно, шляпа на диване. Однако вместо того, чтобы осведомиться по поводу этой предательской улики, он позволил себе с несколько преувеличенной вежливостью, слащаво пришептывая и совершенно проглатывая «р» по тогдашней парижской моде, попросить о разрешении взять газету. Он сел на диван, начал читать, и через некоторое время так ловко уронил газету, что она прикрыла улику. Затем офицер с поклоном взял со стола первую попавшуюся книгу и проявил такт, не досаждая даме ни единым словом сожаления или извинения. Так прошло целых пятнадцать минут, пока все солдаты не собрались у двери будуара в ожидании приказа.
— Ну что? — спросил офицер.
— Его здесь нет, ваше благородие.
— Хорошо!
И хотя офицер был убежден, что полковник спрятался в комнате, он встал, почтительно поклонился, прошептал корректное и банальное «извините, пожалуйста», сделал знак солдатам и собрался уходить.
Ольга Алексеевна внимательно посмотрела на него, не ответив ни слова.
Но когда офицер хотел повернуться и уйти, она быстро встала, нажала пальцем потайную дверцу, открыла шкаф и, показывая внутрь, произнесла спокойно, буднично и громко, чтобы слышали солдаты:
— Он там!
НАША ШВЕЙЦАРСКАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ
Речь, произнесенная в цюрихском отделении Нового гельветического общества[95]
© Перевод В. Седельника
Дамы и господа, я с большой неохотой покидаю свое одинокое убежище и предстаю перед общественностью, чтобы в вашем присутствии порассуждать о вещах, на первый взгляд, меня вроде бы не затрагивающих. Они бы меня и впрямь не затрагивали, складывайся все так, как быть должно. Но поскольку этого не произошло, я обязан выполнить свой гражданский долг и в качестве частного лица попытаться внести свой скромный вклад в изменение сложившейся у нас малоутешительной, внушающей серьезные опасения ситуации. Мы не смогли воспрепятствовать вызванному войной конфликту между немецкоязычной и франкоязычной частями Швейцарии. Я не могу спокойно относиться к этому конфликту. Меня не утешают уверения: «В случае войны мы вопреки всему сомкнемся в едином строю». Выраженьице «вопреки всему» — никудышный соединительный союз. Нам что же — призывать на свою голову войну, чтобы лучше осознать свое единство? Это была бы слишком дорогая цена за науку. Мы можем заплатить гораздо меньше, можем освоить эту науку легче и безболезненнее. Я, во всяком случае, не вижу никакой пользы во взаимном отчуждении, скорее наоборот. Или же мы только потому не обращаем внимания на голоса наших говорящих на других языках земляков, что они в меньшинстве? «Если отвлечься от частички Швейцарии — Романдии, которая целиком придерживается французской ориентации…» Мы в Швейцарии не имеем права отвлекаться от кого бы то ни было. Будь меньшинство даже в десять раз меньше, оно все равно не утратило бы для нас своего значения. Кроме того, в Швейцарии нет никаких «частичек». Упрек, будто Романдия «придерживается французской ориентации», не имеет под собой основания. Как и немецкая Швейцария, Романдия придерживается гельветической ориентации, что она уже не раз со всей очевидностью доказала. Ведь она даже отказывается называть себя французской Швейцарией. Я, таким образом, полагаю, что нам следует в обязательном порядке восстанавливать добрые отношения с нашими говорящими по-французски земляками; возникшие недоразумения не могут нас не тревожить.
«Да, но что, собственно, говоря, случилось?» — спросите вы.
А ничего не случилось. Просто мы дали волю своим чувствам. Но если двое дают волю своим чувствам, а чувства направлены в разные стороны, то неизбежен разлад. Нас можно извинить тем, что все произошло слишком неожиданно. Как и в других сферах, в жизни души и духа внезапно вспыхнувшая война произвела эффект разорвавшейся бомбы. Разум выпустил из рук вожжи, симпатия и антипатия вышли из повиновения и понесли. А бегущий следом, с трудом переводящий дыхание разум не смог своим слабым голосом остановить упряжку. Но, если я не ошибаюсь, разум все же не упустил свой шанс. Я верю и надеюсь, что сейчас пришла пора успокоиться и осмыслить случившееся. Мы добились главного — предотвратили раскол. Остались только некоторая путаница в умах, известная беспомощность и сомнения в правильности избранного пути. Внести в ситуацию ясность — веление времени, которое я воспринимаю и как свою собственную задачу.
Прежде всего нам надо выяснить, чего мы хотим. Хотим ли мы остаться швейцарским государством, представляющим в глазах других стран определенное политическое единство, или нет? Если нет, то тогда пусть каждая часть дрейфует туда, куда ее влекут приватные склонности и притяжения извне. В этом случае мне нечего вам сказать. Тогда, по-моему, надо оставить все так, как есть, и пусть все рушится и разваливается. Если же хотим, тогда нам надо осознать, что государственные границы — это демаркационная линия и для политических чувств. Все живущие по ту сторону демаркационной линии — наши соседи, и до поры до времени соседи добрые; живущие же по эту сторону границы значат для нас больше, чем соседи, они наши братья. А различие между соседями и братьями огромно. Даже самый лучший сосед при известных обстоятельствах будет палить в нас из пушек, брат же в сражении встанет плечом к плечу с нами. Больших различий просто не бывает.
Соседи по-свойски призывают нас не вкладывать так много чувства в понятие политической границы. Если мы услышим эти призывы, то вместо государственных границ, отделяющих нас от других стран, возникнут границы внутри нашей собственной страны, разверзнется пропасть между западной, южной и восточной Швейцариями. Я думаю, нам лучше держаться вместе в нынешних наших границах. Мы должны понять, что брат по политическим убеждениям нам ближе самого лучшего соседа или родственника по расовому признаку. Крепить это сознание — наш патриотический долг. И долг отнюдь не легкий. Не будучи единой нацией, мы должны чувствовать себя единым народом. В наших жилах течет разная кровь, мы говорим на разных языках, у нас нет княжеской династии, которая бы сглаживала противоречия, нет даже единой столицы. Не будем впадать в иллюзию: все это никак не способствует укреплению политического единства. Нам нужен единый символ, помогающий преодолевать наши слабости. И такой символ у нас, к счастью, есть. Это наш швейцарский флаг. Нам, следовательно, надо теснее сплотиться вокруг нашего государственного флага и создать необходимую дистанцию по отношению к тем, кто поклялся в верности другому знамени; надо, чтобы чувства наши тяготели к центру, а не разлетались по сторонам.
Без сомнения, для нас, нейтралов, было бы самым правильным поддерживать одинаковую дистанцию по отношению ко всем соседям. Такого мнения придерживается каждый швейцарец. Но его легче высказать, чем осуществить. Мы невольно подходим к одному соседу ближе и отходим от другого дальше, чем позволяет нам наш нейтралитет.
Западные швейцарцы подвергаются искушению слишком тесно сблизиться с Францией, у нас наблюдается обратная тенденция. И нас, и их нужно предостеречь, призвать к исправлению положения. Но положение в каждой части Швейцарии должно быть исправлено самостоятельно, изнутри. Мы не можем упрекать брата за его промахи; это приведет только к тому, что он ответит нам тем же, да еще с лихвой. Поэтому давайте с полным доверием скажем своим землякам из французской Швейцарии: пусть необходимые призывы прозвучат из ваших же рядов, а мы займемся своими собственными делами.
Особенно трудно поддержание дистанции дается немецкому швейцарцу. Он связан с Германией во всех сферах культурной жизни еще теснее, чем романдец с Францией. Возьмем, к примеру, искусство и литературу. С истинным великодушием Германия приняла в свое лоно наших мастеров, без тени зависти или ревности осыпала их почестями, а некоторых даже возвысила над своими собственными сыновьями. Сложились бесчисленные деловые, духовные и дружеские узы, возникло взаимное согласие, заставившее нас в долгие годы мира полностью забыть, что между Германией и немецкой Швейцарией существует некое подобие границы.