Патти Маккракен – Мадьярские отравительницы. История деревни женщин-убийц (страница 69)
Один безумный рывок
Проволока ручки лампы глубоко врезалась в ладонь бывшей повитухи. Когда ручка была новой, она образовывала идеальную металлическую дугу, которая красиво изгибалась над лампой. Однако теперь проволока погнулась и заржавела. Когда тетушка Жужи разжала руку и взглянула на нее, то увидела на ней красноватый след. На коже ладони блестели крошечные пятнышки ржавчины от старой проволоки.
Тетушка Жужи поднесла лампу к своему лицу и прищурилась сквозь слой копоти на стекле, чтобы рассмотреть пламя. Теперь это был всего лишь маленький язычок, который медленно умирал. И вновь заправлять лампу уже не имело смысла. Бывшая повитуха опустила ее и посмотрела в ту сторону, где зарождался рассвет.
Ночь была тихой. В какой-то момент тетушка Жужи начала чувствовать, что растворяется в ней. Уже несколько часов ниоткуда не доносилось ни единого звука. Последнее, что услышала бывшая повитуха, были шаги крестьянина, направлявшегося в свой хлев. Ночного сторожа тоже поблизости не было: его отправили на окраину деревни, чтобы он помогал жандармам следить за женщинами и пресекать попытки тайно покинуть Надьрев. И ни разу в течение всей ночи тетушка Жужи не услышала барабана деревенского глашатая.
Когда она приступила к своему бдению, ее голова казалась ей самой тяжелой и одновременно хрупкой. Ее мысли и воспоминания были подобны крошечным дробинкам, которые с мучительным треском ударялись непрерывным градом о ее череп, словно пытаясь вырваться наружу: ее сестра на допросе в доме деревенского глашатая, капризный рот Розы, предательство Марицы, запертые перед ней двери ее бывших клиентов, барабан глашатая, и вновь барабан глашатая, и снова дробь его барабана. Постоянно возвращаясь к этим воспоминаниям, бывшая повитуха чуть не оступилась в выбоины на дороге.
Наступил момент, когда пронзительно скребущий в ее душе страх в какой-то мере сгладился тихой ночью. Усталость высосала из нее все силы. Они так и не пришли за ней. Тетушку Жужи стал мучить вопрос: почему они не пришли за ней?
Тонкая розовая полоска дня начала увеличиваться и заставила тетушку Жужи покинуть свой пост и продолжить бдение уже в закрытом помещении.
С тех пор как началось расследование, граф Мольнар каждое утро появлялся в ратуше раньше обычного. Обычно он начинал свой рабочий день около восьми часов утра, при этом Эбнер в свое время появлялся на работе гораздо позже. Однако теперь граф Мольнар приходил в ратушу уже к шести часам утра, и даже в этом случае он обнаружил, что у него все равно не хватает времени для того, чтобы справиться с возникшим объемом работы. Иногда немного погодя в ратуше появлялся и доктор Цегеди-младший, но теперь он перешел к изучению журналов регистрации смертей в другой деревне, то ли в Тисафельдваре, то ли в Тисакюрте, граф уже не мог вспомнить точно.
Ранние часы работы в ратуше стали для графа почти священными, поскольку это было время, когда можно было хоть как-то навести порядок в том хаосе, который творился в делах, относящихся к непосредственным функциям секретаря сельсовета, и не быть при этом прерванным ни следователями, ни жандармами, ни членами сельского совета.
Члены сельсовета стали для графа Мольнара самым большим проклятием с тех пор, как он вступил в должность, и, если бы не нынешнее расследование, граф был уверен, что были бы обязательно предприняты шаги по его отстранению с поста секретаря. Он с немалой долей самодовольства считал, что без его настойчивости и постоянных призывов к порядку противоправные деяния женщин Надьрева могли бы остаться незамеченными еще лет двадцать.
Прежде чем прибыть в ратушу, граф зашел в дом деревенского глашатая, чтобы взглянуть, как там обстоят дела. Ему тем самым представилась возможность лично убедиться в том, к чему привела вчерашняя прогулка тетушки Жужи по адресам ее клиентов. Картина была удручающей. Задержанные женщины сидели плечом к плечу на скамьях, позаимствованных из церкви. Некоторые были достаточно молоды, не старше двадцати пяти лет, другие – совсем старухи, около семидесяти. Их головы были опущены, многие плакали. Графу это показалось похожим на совершение какого-то особого обряда.
Граф Мольнар держал телефон в своем кабинете на правом дальнем углу письменного стола. Сейчас он потянулся за ним и придвинул к себе, после чего снял трубку и поднес ее к уху. Об окончательных результатах облавы Кронбергу пока еще не сообщали. Граф наклонился к телефонному диску и набрал «24». Это была прямая линия с прокуратурой Сольнока.
Тетушке Жужи всегда нравилось, как утренний свет освещает ее кухню. Он просачивался сквозь ткань ее кружевных занавесок, украшал стены и буфет. В погожие дни каждое утро ее жизни в этом доме было залито ярким солнечным светом.
Сейчас бывшая повитуха, сидя в потоке света и аккуратно обхватив пальцами небольшую мисочку с теплым кофе, осторожно поднесла ее к губам, а затем одним большим глотком опрокинула ее содержимое в себя. Она всегда пила кофе так, словно тушила небольшой пожар в горле, и всегда предпочитала пить его из мисочки, как это делали ее родители, бабушки и дедушки. Даже ее
Где-то послышалось блеяние ягненка. Вероятно, тот находился в хлеве семьи Тубы. Скорее всего именно этому ягненку она помогла родиться этой весной. Одновременно с блеянием раздался бой барабана, которого тетушка Жужи пока не смогла расслышать.
Этот дом спал и просыпался вместе с ней. Он казался тетушке Жужи ее компаньоном. Им обоим не хватало Мары. Ее дочь всегда первым делом, как только вставала, начинала говорить – и продолжала болтать в течение всего дня. С тех пор как она съехала, молчание в доме ощущалось как тяжелая утрата. Тетушка Жужи этой ночью часто вспоминала о ней. Она догадалась, что ее тоже забрали жандармы.
Цветы, которые она срезала несколько недель назад, все еще стояли в банках на подоконниках. Вода в банках стала мутной, с бежевыми завитками пены на поверхности, от нее исходил гнилостный запах, а лепестки цветов пожухли и скрутились в неряшливые кольца.
Бывшая повитуха почти ни одной ночи не провела целиком дома после праздника святых Петра и Павла, и здесь все оставалось так, как было в тот день. Она потянулась за одним из лепестков, раскрошила его в руке, как пепел, и бросила на стол перед собой. Она чувствовала, что лишилась всех физических и моральных сил и уже плохо соображала.
За исключением того, что она вздремнула накануне днем, вернувшись из Сольнока, тетушка Жужи не спала около сорока восьми часов. Кроме того, она была измотана многочасовой прогулкой под дождем и всю ночь ломала голову над возможностями побега из деревни, когда устроила себе всенощное бдение. Бывшая повитуха опустила руку в карман фартука и вытащила оттуда платок. Скомкав его в руке, она вытерла себе лоб и шею прежде, чем засунуть его обратно в карман.
После этого она потянулась за другим лепестком – и в этот момент заметила сквозь занавеску верхушки шлемов с перьями, которые виднелись над ее забором.
Тетушка Жужи отодвинула скамью и со стуком поставила свою мисочку на стол. Остатки кофе расплескались, забрызгав ее руки и фартук. Она приподнялась. От этого движения скамья упала на пол с оглушительным стуком.
Теперь она, наконец, смогла услышать барабанный бой деревенского глашатая.
Тетушка Жужи опустилась на колени и подкралась к своей двери. Потянувшись к ручке, она осторожно нажала на нее. Деревенский глашатай снова закричал:
Дверь со скрипом приоткрылась. Тетушка Жужи остановилась на полпути и, словно нерешительная собака, опустила ладони на крыльцо, при этом ее колени все еще оставались на полу прихожей. Она чувствовала запах своего собственного тела. Пряди ее волос прилипли к потному лицу. Ее рот приоткрылся. Она тяжело дышала.
Громкий стук в ворота заставил ее отпрянуть.
На этот раз кричал уже жандарм.
Бывшая повитуха откинулась назад, присев на корточки. Она оглянулась, осмотрев свой дом, затем бросила взгляд в сторону ворот, после чего прикинула расстояние до своего хлева. Любой ход казался ей неминуемо ошибочным.
Тетушка Жужи видела, как ее калитка раскачивается взад-вперед, громыхая и разламываясь от ударов. Теперь уже кричали оба жандарма. Тетушка Жужи посмотрела на задвижку калитки и веревку с тройным узлом, обмотанную вокруг нее. Она заперла калитку после того, как вернулась со своего всенощного бдения. На ее коже все еще виднелись царапины от обращения с грубой веревкой.
Сквозь щели в заборе она могла видеть, что там уже собирается небольшая толпа, голоса которой начали сливаться в один какофонический фон.
Калитка от ударов стала трещать, распадаясь на отдельные куски. Тетушка Жужи поднялась на ноги настолько быстро, насколько ей это позволяли ее возраст, вес и болезни, и спустилась с крыльца во двор. После этого она принялась озираться, словно ребенок во время игры, сбитый с толку. Еще один мощный удар, треск – и калитка с грохотом рухнула на землю.