Патти Каллахан Генри – История с продолжением (страница 4)

Все эти обстоятельства не важны для моей профессиональной деятельности, преподавательской и иллюстраторской, а я была счастлива заниматься и той и другой.

Я без стука открыла дверь в кабинет Джима и замерла как вкопанная.

В кабинете, где вечно воняло табаком, как в пепельнице, я увидела Винни.

Она стояла, опустив голову и почти уткнувшись подбородком в вырез голубого платья с оборками в виде корабликов по воротнику. Сжатые кулачки теребили подол.

– Винни?!

Услышав мой голос, она подняла взгляд. Маленькие розовые очки съехали набок, косящий левый глаз старался сфокусироваться на мне. Мгновение спустя она бросилась ко мне и зарылась лицом в мой фартук, очки слетели и упали на пол.

– Мамочка, прости.

– Что стряслось? – обратилась я к Джиму, подняв очки.

– Она спряталась в чулане с метлами, чтобы не идти домой с отцом.

– Но сегодня мой день, – сказала я, приподняв пальцем подбородок дочки, чтобы посмотреть на нее и надеть очки на заплаканные глаза. – Винни?

– Прости, мама, я запуталась. Думала, что сегодня пятница.

– Я преподаю по вторникам и четвергам. Ты ведь знаешь.

– Она до смерти перепугала учительницу, – заявил Джим, возвращаясь к положенному по должности авторитетному тону. – Мисс Перкинс решила, что потеряла Винни. – Он помедлил немного. – Послушай, нам стоит знать, если отец как-то обижает ее.

– Ничего подобного, – ответила я, распрямившись, чтобы выглядеть уверенной. – Просто Винни нравится быть со мной. Нат хороший человек.

– Мне не нравится карнавал, а папа сказал, что мы пойдем туда.

Джим замотал головой, хватая ртом воздух, как пойманная рыба.

– Ладно, маленькая мисс. Но прятаться от взрослых нельзя. – Он посмотрел на меня. – Они могут подумать, что ты сбежала.

Слова «как твоя бабушка» повисли несказанными. Даже двадцать пять лет спустя Блафтон не отошел от исчезновения моей матери. Несколько десятилетий – не такой уж большой срок для городка вроде нашего.

– Я поговорю с ней, – пообещала я, когда раздался школьный звонок, такой же дребезжащий, как в дни моего детства.

– Я рада, что сегодня четверг, и мне совестно, если я кого напугала. – Винни утерла слезы и вскинула голову, поглядев на Джима Александера.

Тот распахнул дверь, дав понять, что мы свободны.

Домой мы ехали в дружелюбном молчании. Винни примостилась рядом со мной на сиденье универсала и читала «Добываек»[1], уткнувшись носом в страницу.

Приехав, Винни бросила разрисованную ромашками сумочку для ланча на скамейке у парадной двери и умчалась играть в саду за домом. Я прошла в свою берлогу и увидела на дубовом кофейном столике номер «Блафтон газетт», раскрытый и свернутый посередине, чтобы бросался в глаза заголовок: «Местный иллюстратор получила медаль Калдекотта». Ах, как быстро опубликовали интервью Марго – прямо на следующий день.

Статью напечатали на одной полосе вместе с рекламой кафе «У Харви» и новой стиральной машины фирмы «Электролюкс», обещающей гарантированно облегчить домашний труд женщин. На фото я натянуто улыбалась и демонстрировала каре, которое носила, пока не оставила идею о модной стрижке.

Я пробежала глазами по строчкам, не желая читать о себе. Меня страшило увидеть то, что извлекла Марго из моей жизни и нашего разговора. Последние фразы гласили: «Судьба и предначертание – мы сами их творим. Мы выбираем из множества судеб».

Как нелепо прозвучали мои слова! Я сама-то хоть в них верю? Неужели я сама выбрала судьбу расти без матери? Если так, я была слишком маленькой, когда отослала маму прочь, и не понимала, что мой выбор разрушит наш мир.

В то изменившее все утро в 1927 году мне было восемь лет. Все началось, когда мама умчалась в свой рабочий кабинет, чтобы не упустить внезапно пришедшую к ней строчку. «Я хочу, чтобы небо раскололось» – вот эта строчка. Она произнесла ее вслух, чмокнула меня в возбуждении, охватывающем ее при сошествии верных слов, и выскочила за дверь.

– Скоро вернусь.

Такое случалось. Иногда она возвращалась спустя минуту, иногда спустя час, излив на бумагу нахлынувшее вдохновение. Ее внезапные исчезновения обескураживали, как удар грома среди ясного неба.

Дожидаясь ее возвращения, я сползла с дивана, улеглась на ковре и стала расставлять крошечных деревянных кукол вокруг домика, сделанного для меня папой. Мебель в домике была точной копией нашей настоящей.

Сигарета – мамина сигарета – покачивалась на краю голубой пепельницы, подаренной папой на день рождения в прошлом году. Маленькая стеклянная птичка сидела на краю пепельницы рядом с двумя изогнутыми выемками в чаше.

Погруженная в уменьшенную копию нашей жизни, я не замечала происходящего в большой и реальной ее версии, пока не уловила запах горящего ковра. Должно быть, я случайно сбросила сигарету с пепельницы, пока переползала на пол.

Огонь был живым. Потусторонним существом.

Пламя уже растекалось от основания журнального столика по пушистому ковру, стремясь к моему кукольному дому.

Искра прыгнула на пальцы, в которых я держала деревянную куколку, ужалив меня, как шершень. Я уронила куклу на ковер, где огонь жадно пожирал волокна.

Срывающимся от страха голосом я стала звать маму.

Появлялись тысячи новых огненных языков, они лизали концы штор, набрасывались на помпоны, которые мы с мамой шили, штука за штукой, дождливыми вечерами. Пламя охватило рукав моей сорочки, где по ткани шли рисунки с крошечными мышками-балеринами.

Мама не приходила, и это пугало не меньше пожара. Ее способность заполнять все своим присутствием и столь же всецело исчезать представляла собой нечто особенное. Я к этому свойству уже привыкла, но в тот миг мной овладела паника. Пламя бежало у меня по рукаву, боль растекалась от запястья по предплечью, я стояла, не в силах пошевелиться, и кричала.

Наконец появилась мама. Она бросилась ко мне, протягивая руки. Длинные темные волосы, обычно скрепленные шпильками, разметались, красно-белое домашнее платье с вишенками развевалось.

Мама сбила пламя одеялом, потом схватила меня и выбежала из комнаты. «Адориум», – повторяла она без конца, будто бы это придуманное ею слово могло унять страх и боль.

За стеной послышалось воронье карканье, и я стряхнула наваждение, окутавшее меня плотным плащом. Я вернулась к реальности, где сумерки смазывали очертания комнаты, давным-давно восстановленной после пожара, еще горящего только у меня в памяти.

Обитые сучковатой сосновой доской стены и хлипкая раздвижная дверь на задний двор, откуда открывался вид на залив, были те же самые. Ковер поменяли несколько раз за минувшие годы, но он был все такого же пыльно-коричневого цвета. Эта комната снилась мне в самых жутких кошмарах, хотя ничто в ней не напоминало о пожаре, случившемся в тот особый день.

Винни возилась в траве, стоя на коленях в обнесенном белой изгородью саду. Она щурилась в косых лучах заката, прибавляя очередную веточку к сказочному домику, который строила. В волосы у нее был воткнут белый цветок камелии. Розовые очки поблескивали на солнце, медные завитки волос выбились из косичек, заплетенных мной утром.

Я раздвинула дверь и окликнула дочь:

– Почти пора ужинать!

Она подняла голову и улыбнулась:

– А Эмджи можно прийти?

– Да! Заканчивайте с работой, вы обе. Скоро стемнеет.

Я свернула газету и швырнула в латунное ведро у камина для растопки.

Последние написанные матерью в этом доме слова катались теперь по нему эхом: заклинание, пожелание, проклятье.

Я хочу, чтобы небо раскололось.

Глава 5

Винни вбежала в кухню, принеся с собой запах садовой земли и солоноватого ветра, чего-то такого первозданного. Она прыгнула ко мне в объятия, и я прижала ее к себе.

– Расскажи мне какую-нибудь историю из твоего дня, пока я готовлю ужин.

– У меня есть хорошая, – сказала Винни.

– Ну, выкладывай.

– Сэмми Флетчер обозвал меня четырехглазой, и догадайся, что я ответила ему на этот раз? Просто попробуй.

– Скажи сама, милая, – сдалась я, стараясь скрыть, как мне больно.

Винни читала по моему лицу с такой же легкостью, как по книге. Одноклассники дразнили ее из-за маленького роста, неспособности бегать наравне с ними из-за астмы или ее зрения, постоянно отпускали шуточки про очки.

Винни страдала всем этим: и косоглазием, и слабыми легкими, потому что появилась на свет слишком рано. Но удивления достоин был не факт ее преждевременного рождения, а рождения вообще. Ее жизнь сама по себе была для меня чудом. Я постоянно говорила дочке об этом – что она моймиракулюм.

Винни взобралась на стул, который я ставила рядом с разделочным столом, чтобы оказаться лицом к лицу со мной.

– Я сказала Сэмми, что зрение у меня лучше, чем у него, пусть даже мои глаза не работают. Я вижу вещи, которых он не видит, и предпочитаю быть самой собой.

– Блестяще! Кто научил тебя так отвечать?

– Эмджи.

Эмджи была главной героиней книги моей матери. Эмджи, персонаж, прославивший мою мать. Эмджи, воображаемая подруга моей дочери.