Патриция Хайсмит – Бестолочь (страница 44)

Киммель почувствовал пинок в ноги, ноги ударились о пол и заныли. Натан, который никогда не болтает, подумал Киммель. Вот почему он последнее время куда-то пропал. От ньюаркской полиции Киммелю было известно, что на допросе Натан не сказал даже такой фразы, как «он бы мог это совершить». Но, может быть, ньюаркскую полицию не интересовало то, что произошло накануне. Натан его предал, этот учитель истории в средней школе, которого Киммель считал джентльменом и ученым! Горь­кое разочарование в Натане заполонило сознание Киммеля, по­грузив его в маленький внутренний ад, уравновесивший внешний ад комнаты. Он опять потерял очки.

— Лина посоветовала Хелен какое-то время пожить у сестры в Олбани. Весьма неудачное предложение. Честное слово, Киммель, если прикинуть, сколько народа знало о вашей сваре в тот вечер, просто диву даешься, как это вас до сих пор не трогали.

Киммелю было не до ответа. Он лежал бесформенной грудой. Черное пятно прямо перед глазами — это его ботинок, решил он, потянулся к ботинку, но рука уперлась во что-то холодное, пол или стену — он так и не разобрал.

— Вы убили Хелен не столько из-за того, что она гуляла с Киннардом, сколько потому, что она была дурой. Киннард был лишь спичкой, от которой все вспыхнуло. И вот вы пустились в тот вечер следом за автобусом и убили ее. Сознайтесь^ Киммель!

Киммель был не способен пошевелить языком. В известном смысле его слух даже не воспринимал голоса Корби. Он съежился на полу, как пес, да в боли своей он и ощущал себя псом, но терпел, потому что выбора у него не было и он знал об этом. Только резкий визгливый голос Корби — и более ничего. Руки Корби, вцепившиеся ему в плечи, с чудовищной силой вздернувшие его на ноги, придавившие к стене, бьющие головой о стену. Киммель ничего не видел, все расплывалось еще сильнее, чем перед этим.

— Полюбуйтесь на себя! Свинья свиньей! — орал Корби.— Сознайтесь, что считаете Стакхауса виновным! Сознайтесь, что знаете — вы попали сюда из-за Стакхауса и он так же виновен, как вы сами!

Киммель испытал первый сильный приступ обиды на Стакхау­са, но ни за что не признался бы в этом Корби, потому что именно этого тот от него добивался.

— Очки,— произнес он писклявым голосом, которого сам не узнал. Он почувствовал, как их сунули ему в руку и как хрустнул ободок в его пальцах. От одного стекла осталась только поло­винка. Он надел очки; те норовили соскользнуть вбок, поэтому их приходилось все время придерживать.

— На сегодня все,— сказал Корби.

Киммель не шевельнулся, и Корби повторил. Киммель не знал, где выход, но боялся оглядеться, боялся даже повернуть голову. Тут он почувствовал, как Корби дернул его за руку и толкнул в спину. Киммель двинулся и чуть было не упал, запутавшись в соб­ственных ногах, которые он едва волочил. Что-то шмякнулось пе­ред ним на пол. Это Корби бросил ботинок. Киммель попытался всунуть в него ногу, не получилось, он сел на пол, чтобы его натянуть. Пол под ним казался ледяным. По лестнице Киммель выбрался на первый этаж. Корби куда-то исчез, он был один. За столом в холле дежурный полицейский читал газету и даже не под­нял на него глаз. Киммелю почудилось, будто он призрак, будто он уже умер и стал невидимкой.

По наружной лестнице он спустился, цепляясь за перила и представив себе, как Лаура делает то же самое. Внизу он постоял, не выпуская перил, и попытался сообразить, куда идти. Он дви­нулся в одну сторону, повернулся и пошел в противоположном направлении, все еще придерживая очки, чтобы видеть, куда идет. Уже развиднелось, хотя солнце еще не встало. Ощутив холодное дыхание ветра, он понял, что намочился в штаны. То ли от холода, то ли от страха он начал стучать зубами.

Добравшись к себе, он позвонил Тони домой. Ответил отец То­ни, Киммелю пришлось обменяться с ним любезностями, и только после этого Тони позвали к телефону. Голос Тони-старшего, решил Киммель, звучал как обычно.

— Здравствуйте, мистер Киммель,— раздался голос Тони.

— Здравствуй, Тони. Ты не мог бы ко мне подойти? Прямо сейчас?

Озадаченное молчание.

— Конечно, мистер Киммель. К вам домой?

— Да­— Конечно, мистер Киммель. Только... только я еще не завтра­кал.

— Позавтракай.

Киммель положил трубку и с достоинством — насколько по­зволяли мокрые штаны — проследовал наверх в спальню. Там он снял брюки и повесил сушиться, чтобы потом отнести в чистку.

В ванной он тщательно протер ботинки, бросил носки отмокать в тазик и набрал в ванну горячей воды. Вымылся он, как всегда, неспешно и основательно. Однако он не мог отделаться от ощу­щения, что за ним наблюдают, поэтому, вылезши из ванны, бросил на свое отражение в высоком зеркале всего один взгляд, да и то украдкой и с осуждением. В спальне он взял чистую белую ру­башку из груды, что хранилась в комоде, надел ее, а сверху на­тянул халат. Пальцы рассеянно и любовно огладили накрахма­ленный белый воротничок. Белые рубашки он любил больше всех остальных осязаемых предметов на свете.

Какие доказательства смогут они получить от Тони? — задался он вдруг вопросом. Ну, выступит Тони против него — это ровным счетом ничего не докажет.

Когда он спустился поставить кофейник, в дверь позвонили. Киммель открыл. Тони вошел тихо и как-то неохотно. В его темных глазах Киммель заметил страх. Как собачонка, которая боится порки, подумал он.

— Я на них наступил,— объяснил Киммель, опережая вопрос об очках.— Пойдем на кухню?

Они прошли на кухню. Киммель указал Тони на стул с прямой спинкой, а сам занялся кофе, что было довольно сложно, потому что приходилось придерживать очки.

— Я слышал, ты опять беседовал с Корби,— произнес Ким­мель.— Что ты ему рассказал?

— Да все то же.

— А еще? — спросил Киммель, поглядев на него.

Тони хрустнул суставами пальцев.

— Он спросил, видел ли я вас после кино. Я сказал, нет — сначала. Но я и в самом деле не видел вас, мистер Киммель.

— Что из того, если не видел? Ты же меня не искал, правда, Тони?

Тони замялся.

Киммель ждал. Кретин, а не свидетель! Hy почему он выбрал в свидетели идиота? Если б он тогда поискал, посмотрел, кто сидит в зале, он, может быть, увидел даже Натана!

— Разве ты забыл? Ты ведь ни разу не говорил, что искал меня. Мы же разговаривали с тобой на другой день.

Блестящие черные волоски, что росли у Тони над толстым но­сом и соединяли брови на переносице, вызывали у Киммеля отвра­щение. Если судить по внешности, недалеко он ушел от обычного молодого преступника, подумалось Киммелю.

— Да, помню,— ответил Тони,— но я мог и забыть.

— И кто же тебе это подсказал? Корби?

— Нет. То есть да, он.

Тони с важным видом нахмурил брови, однако ума у него в лице от этого не прибавилось.

— Подсказал, что ты мог забыть. И заявил, что в половине десятого или в десять я мог оказаться за много миль от кинотеат­ра и убить Хелен, так ведь? Да кто он такой, чтоб указывать, что тебе думать? — возмущенно проревел Киммель.

Тони пугливо вздрогнул.

— Но, мистер Киммель, он только сказал, что это возможно.

— Возможно, черт побери! Все что угодно возможно! Разве нет?

— Да,— согласился Тони.

Киммель видел, что Тони не сводит глаз с красного пятна у него на подбородке, справа, куда пришелся удар Корби.

— Кто он такой, чтобы являться сюда и устраивать неприят­ности тебе, мне, всем соседям?

Тони съехал на самый краешек стула. У него был такой вид, словно он и впрямь пытается решить, кто же такой Корби.

— Он и с доктором говорил. Он сказал...

— C каким доктором?

— C доктором миссис Киммель.

У Киммеля перехватило дыхание. Конечно, с доктором Фела­ном. Мог бы и сам сообразить, что Хелен отправится излить душу доктору Фелану. Он вылечил ее от артрита в спине. Хелен считала его чудотворцем. Киммелю показалось даже, что он помнит, когда именно Хелен ходила к доктору — примерно за месяц до смерти, она тогда никак не могла решиться, то ли расстаться с Эдом Киннардом, то ли наплевать на мужа и пуститься напоследок во все тяжкие. Доктор Фелан, понятно, посоветовал ей потакать своим желаниям. Но Хелен наверняка рассказала доктору Фелану, как он, Киммель, пытался ее приструнить.

— Что сказал доктор? — спросил Киммель.

— Об этом Корби не говорил,— ответил Тони.

Киммель хмуро взглянул на Тони. На лице у того он читал толь­ко страх и нерешительность. А когда такой неразвитый мозг, как у Тони, начинает сомневаться... Тони не мог сомневаться, решил Киммель. Сомнение — плод деятельности разума, способного ох­ватить разом две возможности.

— Корби, правда, сказал... доктор сообщил ему про Эда Кин- нарда. Что-то такое. Этот парень...

Все знают, подумал Киммель. Корби разносит сведения, как газета.

Тони встал, соскользнул со стула. Он, казалось, боится Ким- меля.

— Мистер Киммель, я думаю... я думаю, нам не нужно теперь так часто встречаться. Вы сами понимаете, мистер Киммель,— затараторил он,— я больше не хочу ввязываться в неприятно­сти из-за этого дела. Вы же все понимаете, правда? Не обижай­тесь на меня, мистер Киммель.

Тони замешкался, словно собирался протянуть ему руку, но для этого он был слишком напуган. Он бочком продвинулся к двери.

— Я, мистер Киммель, согласен со всем, что вы скажете. Я хо­тел сказать, сделаете.

Киммель, застывший от изумления, взял себя в руки.

— Тони,— начал он и шагнул к нему, но, заметив, что тот от­шатнулся, остановился.— Тони, ты имеешь к этому... лишь то отношение, что являешься свидетелем. Ты видел меня в кинотеат­ре. Я ведь никогда не просил тебя утверждать что-то сверх этого, верно?