Патрик Витт – Библиотекарист (страница 21)

– Но что, если это уловка и он все еще ждет там? – спросил Боб.

– Мне уже все равно, – сказал Итан. – Я пошел. Если меня убьют, сделай одолжение, извести мир, что я умер за любовь или что-то вроде того.

Боб смотрел, как Итан перегнал свой “меркурий” с библиотечной стоянки на другую сторону улицы, припарковался на том самом месте, где только что стоял белый пикап, а потом прошмыгнул по лестнице внутрь дома. Поскольку пальбы после того не случилось, Боб решил, что обошлось без убийства.

На следующий день Итан вернул Достоевского, которого и вечером допоздна читал, и все утро. Он сказал, что хотел бы прочесть еще книгу, которая пробуждает такие же точно чувства, и если у Боба есть что ему посоветовать, не будет ли он так добр, на что Боб ответил ему, что да, уж так оно получилось, что да, может.

Отец Конни, приятно удивленный ее успехом в обеспечении его книгами, при всем том страшно боялся, что операция провалится, если к ней догадаются присмотреться; он принялся поглощать тексты в каком-то бешеном темпе, и потому Боб все чаще видел, как настороженное личико Конни возникает в дверях библиотеки.

Она ввела в обыкновение сначала найти на полках те книги, которые заказал отец, а потом присесть на краешек табурета у стойки выдачи, напротив Боба. К Бобу у нее обнаружилась масса вопросов, она их задавала, и ответы находила внушающими надежду: у него имелся свой дом, он жил один, свою работу любил и не имел склонности к сомнительным развлечениям молодых американских самцов.

Ей показалось странным, что у него всего один друг; а потом она еще и узнала, что это дружба недавняя, свежая. Чем он раньше-то занимался в свое свободное время? И почему улыбнулся так странно при словах “свободное время”? Когда она указала ему на удивительное для его возраста благонравие, он попытался оправдать себя, рассказав ей историю про отель “Эльба”, которая вкратце сводилась к тому, что в одиннадцать лет Боб убежал из дома, сел в поезд, а затем и в автобус, добрался до океана и сумел внушить окружающим, что является полноправным постояльцем приморского отеля. Он пробыл там несколько дней, один между людьми-курьезами, людьми-диковинками, которые сохранились в его памяти как персонажи некоей загадочной книги. Конни с трудом верилось, что такое могло быть, но ей нравилось, что Боб сбежал, и она умилилась при мысли о том, что маленький Боб рванул в неведомый мир в поисках впечатлений, превосходящих те, которые выпали ему дома.

И у Боба, в его черед, сложился набор вопросов к Конни, и отвечала она на них откровенно, драматизма не нагнетая, отчего расспрашивать ее было легко и приятно. Жизнь Конни не всегда была такой необычной; подразумевалось под этим, что ее отец не всегда был так неразумен. К примеру, она получила стандартное образование: детский сад и полный курс средней школы. Только после того, как умерла ее мать, что случилось, когда Конни было семнадцать, отца отнесло от традиционно набожных жителей предместья и забросило в царство фанатиков.

Недели вежливых расспросов подвели к территории потернистей, и однажды Боб решился спросить: “А что именно не так там с твоим отцом?” Конни не особенно ранил этот вопрос, но ответить на него было не слишком-то просто, поскольку ответ слагался из многоэтапного, многослойного повествования и изрядного количества допусков и догадок. В общем, если совсем кратко, то, сказала она, жизнь – вот что не так с отцом. Но ответ более полный сложился только после многих встреч и бесед.

Подкосило ее отца не то, что с ним случилось, а то, что не произошло; подобно многим несчастным, его судьба определилась его неудачей. Еще в детстве он ощутил призвание служить церкви и, достигнув совершеннолетия, с разбегу рванул в священники. Однако церковь не сочла, что ему есть место в ее рядах; его старания сначала окоротили, а затем резко пресекли. Отец Конни потребовал поставить его в известность, в чем состоит проблема, и тогда представитель прихода объяснил ему, что членам церковной общины, мужчинам и женщинам, не нравится находиться с ним рядом, он сам им не нравится, и, следовательно, идея как таковая, что церковь будет обучать его, готовя к должности, которая приведет его к тесным контактам с указанным сообществом, противоречит здравому смыслу. “Ваша вера не вызывает сомнений, – сказал ему представитель прихода, – возражения вызывают ваши навыки общения или то, как вы их применяете”. Такую оценку отец Конни воспринял как удар, как травму, оправиться от которой он так и не смог. Даже после того, как он отдалился от церкви, женился и произвел на свет дочь, его сознание продолжала саднить, течением времени не притупляясь, неистребимая потребность в мести любых мастей.

Мать Конни обладала умением ситуацию сгладить, мужа уравновесить, самые буйные из его устремлений рассредоточить и распылить: так, она разрешала ему писать письма в редакции, но подвела черту под рукопашными стычками и демонстрациями в одиночку. Конни отзывалась о матери одобрительно, но без любви.

– То, что она решилась посвятить свою жизнь такому человеку, как мой отец, на мой взгляд, доказывало, что она вступила во взрослую жизнь, настроенная на компромисс, и поэтому я не уважала ее, но, поскольку по сравнению с ним она была приземленной, в целом ее влияние на мою жизнь оказалось полезно. Оглядываясь назад, я думаю, мне есть за что ее поблагодарить. Потому что мой детский опыт и вполовину не был таким непрочным и опасным, как сейчас моя домашняя жизнь. После ее смерти мой отец сорвался с узды.

Мать Конни располагала скромным состоянием, доставшимся ей по наследству, на эти средства они и существовали; как только ее не стало, по завещанию выяснилось, что состояние, в общем-то, не такое и скромное, что было бы неплохой новостью, кабы не сопутствующее ей ощущение обмана. Отец Конни и понятия не имел, что принадлежит к верхушке, а не к низам среднего класса, и был шокирован тем, что его в это не посвятили. Это неприятное переживание, слившись вместе с прочими неприятными переживаниями, превратилось в одно огромное и крайне неприятное чувство. Теперь, вольный делать все, что взбредет в голову, и имея вдосталь денег для поддержания избранного им образа жизни, отец Конни уступил своим давно подавляемым и диковатым наклонностям.

Свои требования к дочери он выдвигал мало-помалу и поначалу почти что робко. Предъявлял очередную идею так, словно то была некая проскользнувшая у него полумысль: “Я тут подумал, не стоит ли нам внести некоторые перемены в то, как ты одеваешься, Конни”. Но как только вопрос был поднят и перемены вступали в силу, он держался, будто так и было всегда и это была норма, – а отклоняться от нормы греховно, немыслимо. За полтора года он превратился в маньяка, несгибаемого и деспотичного, для которого выйти из дома было все равно что выйти на поле боя.

– Да и пожалуйста, – сказал Боб, – пусть делает, что хочет, но почему в этих боях вынуждена участвовать ты, Конни?

– Ну, это непростой вопрос, Боб. Если коротко, то, пожалуй, ответ в том, что он верит, что зарабатывает себе пропуск в рай, и хочет, чтобы я спаслась вместе с ним. Тебе это трудно принять, знаю, но отец по-своему очень ко мне привязан. – Она сделала паузу. – Ты же понимаешь, да, что он никогда не бил меня или что-то такое? – Сообщение было полезное, потому что нет, Боб не понимал, и эта мысль не давала ему покоя. Конни, почувствовав, что озадаченность еще не исчерпана, прибавила: – И он не из этих, не извращенец, тоже.

– Уже хорошо, – сказал Боб.

Окончив среднюю школу два года назад, Конни не имела ни планов, ни желания продолжать образование. Как и в случае с Бобом, серьезных дружеских отношений у нее в школе не завязалось, но если Боба сверстники просто не замечали, то у Конни опыт был вовлеченнее и конфликтней. Она подпала под категорию иных, поскольку ее язык и поведение были окружающим непонятны. Парни посмелей, случалось, делали романтические пассы в ее сторону, но сталкивались со стойкой уклончивостью и загадочным безразличием; те же самые парни сходились в кучку, чтобы перетереть, какая страхолюдина эта Конни Коулман, просто жуть.

С юношами, да и с молодняком в целом, ей было не по себе. На взгляд Конни, они до того были лишены сочувствия и способности представить себя на месте другого, что им следовало бы не дозволять ходить там, где ходят другие люди, не говоря уж о разрешении управлять автомобилем на улицах и шоссе. А вот сверстницы, сказала она Бобу, считали ее снобкой и ведьмой одновременно. “Одновременно! Только представь!” Словцо “снобка” не вполне совпадало с тем, как Боб трактовал Конни, но то, что оно пошло в ход, не удивляло его. Показная скромность совсем не была ей свойственна, и держалась она уверенно, что в женщинах середины – конца пятидесятых отнюдь не приветствовалось. Остракизм, которому ее подвергали, полагал Боб, был вызван своего рода завистью к тем, кто, как Конни, знал себе цену. Свидетельств, подтверждающих версию о том, что она ведьма, Боб никаких не нашел.

Пять недель прошло у стойки книговыдачи, где Боб и Конни встречались, стремясь узнать друг друга поближе. Боб считал, что отношения развиваются превосходно, и так оно все и было, но следующий их уровень виделся ему где-то там вдалеке. Конни не раз намекала, что не прочь прийти к Бобу в гости, и намеки делались декларацией: