Патрик О'Лири – Зона 51 (страница 4)

Но он же мой друг.

У него беда.

А я – балбес.

Вот я и задал самый обыденный вопрос. Чтобы вернуться к норме. Чтобы выбраться из опасных вод жизненных неудач. Я спросил, где он работал.

Заиграла песня Гарета Диксона «Два поезда» [3]. Успокаивающая. Мягкая. Просто идеально, думал я.

Он пожал плечами и ответил:

– Я был коллекционером. Специализировался на памяти. Или забвении. Уже сам не знаю.

Я видел, с каким облегчением он это сказал. Сколько он держал это в себе?

– Можешь рассказать?

– Ну теперь-то, видать, придется. Из-за того, что не рассказывал, я и закончил так, как закончил.

– Ты не просил налить.

– Я уже год не пью. А ты?

– Тридцать.

– Ночь, когда ты меня подобрал, – это мой первый запой с тех пор, как я завязал.

Мы помолчали. Он подлил себе еще кофе из термоса, поправил старый красный халат, которым я с ним поделился, и уставился в окно. Снаружи было где-то минус двадцать шесть. Мы неслись по писаному белым по белому пейзажу – поля сменялись разреженными лесами, порой мелькала темная ферма. В каком-то смысле это был спокойный, мирный момент.

Скоро вся моя жизнь перевернется. Как вспомню, так вздрогну.

Куп сказал:

– Я тебе никогда не рассказывал, как с ней познакомился?

Выход – 1972

– Какого черта они делают?

Вот что подумал Куп, когда впервые его прочитал.

Это было длинное уравнение мелом на доске. Опасность не крылась в цифрах. Она подразумевалась. Как поля страницы подразумевают, что в них заключена история. Как что-то скрывает знак «Не входить». Или как стена намекает, что по ту ее сторону что-то есть.

Куп наткнулся на уравнение во время своей ориентации на базе, когда его руководитель, британец доктор Джонсон, забежал в лабораторию за папкой с документами.

Они вошли в темное помещение. Джонсон включил свет. И потом, когда Куп узрел цифры на доске, его болтовня затихла на заднем плане.

Большинству бы это показалось чепухой – ну, уравнение и уравнение. То, что Куп оказался одним, наверное, из сотни людей на планете, которые могли понять его смысл, – явно неслучайное совпадение. А то, что он единственный, кто может его решить, тогда знал только Куп – и то лишь в виде смутного постепенного осознания, что ответ лежит где-то у края его луча света в мире, на грани тьмы.

Когда они уходили, Джонсон заметил его внимание.

– Ах, это. Да, загадочка. Совет на заметку. Не стоит открывать такие двери.

– Почему? – спросил Куп.

– Почему? – Доктор Джонсон посмотрел на него, как на ребенка, который спросил, почему нельзя прыгать в бездонную пропасть. – Дорогой мой мальчик. Потому что иногда это только вход. А выхода нет.

Куп только улыбнулся, отметив про себя его британский акцент.

Почти всю первую неделю ориентации ему объясняли, чего не замечать, о чем не задавать вопросов, чего не знать. Правила базы. Никуда не ходить без зеленого, синего или белого бейджика. Не спрашивать о странных звуках. Не спрашивать о Четырех Главных. Не заглядывать в конструкторские хранилища. Ангары прототипов. Держаться подальше от медчасти. Всегда вводить код на вход и на выход. Если надо о чем-то спросить, никогда не спрашивай в письменной форме. Всегда – за закрытыми дверями. Вопросы опасны.

– Не выходи за черту.

Вот священное правило базы. Цветная геометрия для всего этого гигантского объекта (целого музея Гуггенхайма, вкопанного в пустыню вверх ногами), которая диктовала передвижения и допуски.

Зеленая линия – инженеры.

Синяя – медики.

Белая – научные разработки.

Линии охранялись солдатами.

Но он заметил, что его рекрутер, Человек В Синем Костюме, никогда не носил удостоверения или бейджики. Никогда никому не отвечал. Плевать хотел на все линии.

Хочу быть как он, подумал Куп.

Через неделю он спросил доктора Джонсона, кто работает над тем уравнением. Джонсон посмотрел на него так же, как в первый раз.

– Это только для Глаз.

Ох уж этот жаргон.

– Это для Своих. Темное Джуджу [4].

– Ну ладно вам. Кто?

– Кейти.

То еще были времена, когда все мужчины откликались на фамилии, а женщины – на имена.

Кейти была высокоуважаемым ученым, доктором медицины и капитаном воздушных сил, которую он иногда замечал в столовой, читающую роман и грызущую зеленое яблоко. Она ходила по синей линии, так что носила лабораторный халат и синий бейджик: медик. Красная оправа ее очков так и бросалась в глаза.

Однажды он положил рядом с ее красным лотком зеленое яблоко, поставил на стол свою большую белую кофейную чашку и сел рядом.

– Ты новенький.

Он улыбнулся; значит, замечала.

– Тебе что, восемнадцать? – спросила она.

– Двадцать семь. Но спасибо. Я надеялся, тебе понадобится математик.

Она посмотрела на него.

– Я хорош.

– Знаю. Я читала твое досье. Там сказано «Языки».

Так она его знает! Он улыбнулся и ответил:

– Я полимат.

– Тогда почему занимаешься кодами?

– Я и в этом хорош.

– Коды – это тупик. Противоположность науки. Делать знание менее познаваемым.

Он уже немного влюбился в нее – прямо там.

– Я видел доску.

– Доску.

– Доску в кабинете. Ты знаешь, какую. Такая головоломная загадка, что ее даже можно не прятать. Она сама себе маскировка.

Она обвела его взглядом.