Патрик Несс – Поступь хаоса (страница 43)

— Смотрю, ты ничего не знаешь о жизни переселенцев, — говорю я, немного разозлившись.

Она поджимает губы:

— Нас этому в школе учили. Я с пяти лет зубрю, как правильно строить колонию.

— В жизни все по-другому.

— Да что ты? — переспрашивает Виола, насмешливо вскинув брови.

— Я же говорил! Мы тут еле выживаем, некогда нам всякими натурными хозяйствами голову забивать!

— Натуральными.

— Плевать!

Я снова пускаюсь в путь.

Виола топает следом.

— Когда корабль прилетит, мы вас всему обучим, — говорит она. — Вот увидишь.

— А мы, тупые фермеры, в благодарность за это расцелуем вас в мягкое место, так? — Мой Шум вовсю гудит от злости, и слова в нем звучат совсем другие.

— Вот именно! — Виола тоже повышает голос. — Смотрю, возвращение к средневековым методам вам очень помогло, а? Когда мы прибудем, вы узнаете, как правильно строить колонии!

— До тех пор еще семь месяцев, успеешь увидеть, как здесь живут!

— Тодд! — От лая Манчи мы оба подпрыгиваем на месте, а он вдруг бросается вперед по дороге.

— Манчи! — ору я ему вслед. — А ну вернись!

И тут мы оба слышим это.

22

Уилф и море штук

Странно, в Шуме почти нет слов: он переваливается через вершину холма впереди нас и катится вниз единой волной — из легиона голосов, поющих одно и тоже.

Да-да.

Мы слышим пение.

— Что это? — спрашивает Виола, напуганная не меньше моего. — Это ведь не армия? Они же не могли нас опередить?

— Тодд! — лает Манчи с вершины небольшого холмика. — Коровы, Тодд! Большие, Тодд!

Виола разевает рот:

— Большие коровы?!

— Не спрашивай, — говорю я и бегу на холм.

Потомушто звук…

Как бы его описать?

Такой звук должны издавать звезды. Или луны. Но не горы. Слишком он зыбкий для гор. Как бутто одна планета поет другой: высоким натянутым голосом из тысяч голосов. Они начинают с разных нот и заканчивают другими разными нотами, но все свиваются в один сплошной канат звука — грусный и в то же время не грусный, быстрый и медленный, — и все они поют одно слово.

Только одно.

Наконец мы взбегаем на вершину холма. Перед нами расстилается широкая долина. Река обрушивается в нее водопадом, а потом пронзает насквозь, точно серебряная жилка скалу. И всю долину, от края до края, заполоняют переходящие через эту реку звери.

Звери, каких я в жизни не видал.

Они огромные, метра четыре высотой, и покрыты лохматой серебристой шерстью. С одной стороны у них толстый пушистый хвост, а с другой — изогнутые белые рога, торчащие прямо изо лба. Массивные плечи, длинные шеи до самой земли и странные толстые губы, которыми они прямо на ходу объедают кусты и пьют речную воду. Их тысячи, куда ни кинь взгляд — всюду они, и их Шум поет одно слово, вразнобой и на разные лады, но это слово связывает их в единое целое.

— Здесь, — вслух говорит Виола. — Они поют Здесь.

Да, они поют Здесь. Весь их Шум состоит из этого слова.

Я Здесь.

Здесь и сейчас.

Здесьи вместе.

Только Здесь имеет значение.

Здесь.

Это…

Можно я скажу?

Это похоже на песню семьи, в которой все всегда хорошо, и каждый чувствует себя частью целого — для этого нужно только петь и слышать. Это песня, которая всегда с тобой. Если у тебя есть сердце, она его разбивает, а если твое сердце уже разбито, она лечит.

Это…

Ух!

Я смотрю на Виолу: она прикрыла рот рукой, в глазах стоят слезы, но сквозь пальцы я вижу улыбку.

— Пешком вы недалеко уйдете, — вдруг говорит чей-то голос слева от нас.

Мы резко разворачиваемся, я хватаюсь за нож. На узкой проселочной дороге стоит пустая телега, запряженная двумя быками, а в ней сидит человек с отвисшей челюстью — он словно открыл рот и забыл закрыть.

Рядом лежит дробовик — как бы просто так.

Откудато издалека доносится лай Манчи:

— Коровы!

— Телеги они обходят стороной, — говорит человек, — но на своих двоих к ним лучше не соваться. Задавят, как пить дать.

И снова он забывает закрыть рот. Его Шум, если попробовать разобрать его за гулом стада, говорит примерно то же, что и губы. А я так сильно пытаюсь не думать коекакие слова, что голова уже раскалывается.

— Вопщем, ежели хотите, я вас подвезу.

Он поднимает руку и показывает на дорогу впереди, исчезающую под ногами диковинных зверей. До сих пор мне как-то и в голову не приходило, что они мешают нам пройти, но теперь-то я понимаю: идти сквозь них — самоубийство.

Я поворачиваюсь к незнакомцу, чтобы хоть что-нибудь сказать, — так будет проще уйти.

Но тут происходит нечто удивительное.

Виола смотрит на человека и говорит:

— Меня звать Хильди. А энто Бен.

— Чего? — От удивления я почти лаю, как Манчи.

— Уилф, — говорит незнакомец Виоле, и только через секунду до меня доходит, что он назвал свое имя.

— Здорово, Уилф! — приветствует его Виола чужим голосом. Откуда он только взялся? Она тянет, съедает, выкручивает звуки — с каждым словом все сильней и заметней.

Ее манера речи все больше начинает смахивать на говор Уилфа.

— Мы оба родом из Фарбранча. А ты откуда бушь?

Уилф тычет большим пальцем назад.