Патрик Несс – Остальные здесь просто живут (страница 13)

– Вдруг я угожу в западню – вот как ты?

– Филипп, – с мольбой произносит она. – Филипп!

Ужасный запах едва не сбивает меня с ног. Бабушка тихо хнычет, а я отправляюсь на поиски медбрата.

Да, киношный альцгеймер ужасно бесит.

Машина Хенны до сих пор валяется в канаве. Я проезжал мимо, когда ехал к бабушке. Кто-то накрыл ее брезентом, но в остальном ничего не изменилось. Может, сегодня ее куда-нибудь отгонят… Эта мысль заставляет меня остановиться возле машины на обратном пути.

Надо же достать телефон.

Я паркуюсь и выхожу на улицу. Там снова тепло и солнечно, как и должно быть в мае, и в воздухе уже пахнет тухлой олениной, хотя прошло только два дня. Запах пока не очень сильный, в нос не шибает, но потом станет гораздо хуже. У нас под домом однажды сдох опоссум – аккурат под гостиной. Вы не поверите, как может вонять даже такой мелкий зверек.

Оглядываюсь по сторонам. Да уж, мы и впрямь живем в глуши. Поблизости никого нет, только концы дороги с двух сторон уходят в густой лес. Почему, интересно, я чувствую себя воришкой? Это ведь мой телефон.

Брезент накрепко примотан к машине нейлоновой веревкой. Дверь со стороны водителя нормально закрыть не смогли, и там веревка слегка ослабла. Я выдергиваю из-под нее угол брезента, нагибаюсь и заглядываю в салон. Крышу снесло почти начисто: тачка теперь похожа на кабриолет с откинутым верхом.

Дохлятиной тут воняет куда сильнее, видимо, из-за скопившегося под брезентом тепла. В глубь раскуроченного салона уходит что-то вроде туннеля. Пробраться туда я не смогу, но можно наклониться и ощупать пол.

Начинаю залезать внутрь, стараясь не вдыхать испарения от гниющей, разогретой солнцем оленьей туши. Ребра слегка возмущаются, но мне все же удается дотянуться до пола под пассажирским сиденьем. В нише для ног образовался здоровенный округлый бугор.

– Ха!

Нащупал, ура! Достаю телефон двумя пальцами и прямо в салоне пытаюсь его включить. Стекло потрескалось, но дисплей загорается – и сразу гаснет. Батарейка села. Ну ладно, хоть работает, и на том спасибо.

Вонь дохлятины становится невыносимой, и я начинаю потихоньку выбираться наружу…

В этот момент все вокруг озаряется ярким сиянием. Да, на улице и так светит солнце, но где-то совсем рядом вспыхивает яркий голубой свет. Я вижу прижатую к заднему стеклу оленью голову. Вижу металлические глаза мух, ползающих по меху. Свет становится еще ярче, я зажмуриваюсь…

Перед глазами только одно: столп голубого света, который мы видели в лесу, когда мимо нас по Полю пробежал хипстер Финн.

Ныне покойный.

Мне страшно вылезать из салона.

И страшно оставаться в салоне.

Тут сияние гаснет. Так внезапно, что я на секунду слепну: глаза пытаются привыкнуть к обычному солнцу, слегка приглушенному брезентом.

Прислушиваюсь. Вокруг тишина.

А потом – уже нет.

Какой-то звук. Совсем рядом. Звук, которого раньше не было.

Кто-то… дышит.

Олень! Дышит олень, мать его! Оленья голова вздрагивает, а из ноздрей вырывается омерзительное влажное дыхание.

Я кубарем вылетаю из машины и забиваюсь в глубь канавы, а олень начинает раздирать короткими рогами брезент. Теми самыми рогами, что порвали мне щеку, когда их обладатель летел навстречу смерти. А теперь он брыкается и скачет, скидывая с машины брезент.

И вот он уже стоит.

Шея вся переломана, ноги тоже, но каким-то образом он на них держится, и ему вроде не больно. Олень стряхивает со шкуры мух; раздается жуткий хруст, когда его шея более-менее выпрямляется. А потом он обращает взор на меня.

Его глаза светятся голубым, реально светятся, и, пока я лежу у его ног в грязной канаве, самое большее, на что я способен, – это не обоссаться.

Олень переводит взгляд на лес по другую сторону дороги, куда ушли его собратья. Осторожно и грациозно выпрыгивает из машины. Его ноги выглядят просто чудовищно, они физически не могут выдержать такой вес…

Но ведь выдерживают. Фыркнув и тряхнув головой, олень скрывается в лесной чаще.

Глава восьмая

в которой Сатчел, Дилан и второй хипстер по имени Финн приходят в библиотеку и увлеченно ищут в книгах упоминания о Бессмертных; позднее, на похоронах Керуака, родители Сатчел обнимают дочь и позволяют ей спокойно прожить новое чувство; тем временем Бессмертные, способные проводить в нашем мире лишь ограниченное количество времени, начинают активные поиски постоянных Сосудов; они находят дядю Сатчел, который вырубился в своей полицейской машине на темной лесной дороге, где по ночам иногда происходят странные вещи; «Сандра?» – успевает произнести он, и тут же ему снимают голову с плеч (не то чтобы совсем безболезненно).

– Мне еще к немецкому готовиться, – бурчит Мередит, сидя на заднем сиденье машины со стопкой распечаток.

– Ты разве не любишь мини-гольф? – спрашиваю я.

– Никто не любит мини-гольф. Ты тоже не любишь. Просто прикалываешься.

– Вполне может быть. Хенна даже клюшку в руках держать не умеет, а идея была ее.

– Только я не понимаю, зачем ты меня с собой потащил?

Я ее потащил, потому что поодиночке – после моей встречи с зомби-оленем и смерти двух хипстеров – никто из дома больше не выходит. Мы с Джаредом теперь работаем только вместе, Мэл пока отказалась от вечерних смен в аптеке под предлогом подготовки к итоговым экзаменам, а Хенне так или иначе пришлось бы уволиться из кофейного ларька из-за сломанной руки. Наша мама все чаще ездит в столицу, планируя предвыборную кампанию, так что нам с Мэл каждый вечер приходится возить ее по кружкам и занятиям. А на выпускной (до которого осталось три недели, тик-так) мы точно идем все вместе, включая Нейтана и теперь еще Зовите-меня-Стива, потому что иначе небезопасно. Веселуха, ну!

Мэл смотрит на нашу сестру в зеркало заднего вида.

– Хорош ныть, не то останешься без «Сердец в огне».

– Мама тебя пока не отпустила, помнишь? – спрашиваю я сестренку, когда мы выезжаем на наш крошечный участок автострады. – И мы запросто ее переубедим.

– Отпустит! Я уже купила билеты и… Ой. – Мередит осекается, сообразив, что ляпнула лишнего.

Я разворачиваюсь на сиденье.

– Ну-ка, повтори!

Вид у сестрицы напуганный, и я прямо слышу, как крутятся шестеренки у нее в голове: она лихорадочно придумывает ответ.

– Мередит, – грозно произносит Мэл.

Та вздыхает.

– Ладно. Я купила билеты.

– Когда? – спрашивает Мэл.

– Как?! – вопрошаю я.

– Кредиткой оплатила, – тихо отвечает сестрица.

– Чем-чем?! – Голос Мэл режет, как острый край бумаги. Мередит молчит. – Мама выдала тебе кредитку?

– Она не моя, – оправдывается Мередит. – Она привязана к маминому счету.

– На ней стоит твое имя? – спрашиваю я.

– Ну… да, но…

– Невероятно! – с громким хохотом восклицает Мэл. – Ну и мать, я балдею!

– А что? У вас есть работа, у обоих, – причитает Мередит, – а я вообще ничего не могу себе купить.

– Тебе десять лет, Непердит, – напоминаю я.

– Хватит так меня называть! Маме просто надоело вводить номер своей карты для оплаты моих музыкальных онлайн-курсов.

– И поэтому она выдала тебе личную карту, ага, – говорит Мэл. – Самое логичное решение этой непроблемы.

– Она запретила вам рассказывать…

– С чего бы это? – злобно-непринужденно осведомляется Мэл. – Ясно же, что в нашей семье царит равноправие, так зачем скрывать?

– Я очень разумно распоряжаюсь деньгами.

– Ага, покупаешь билеты на концерт «Сердец», например.