Патрик Модиано – Кафе утраченной молодости (страница 5)

— Надеюсь, что все выяснится достаточно быстро, — наконец произнес он.

Я взглянул на него внимательнее. Очень светлые глаза под черными бровями. Высокие скулы, красивый профиль. И в поведении, и в жестах его чувствовался спортсмен, что подчеркивала его короткая стрижка. Его легко было представить на палубе яхты, с обнаженным торсом, эдаким одиноким морским странником. И, несмотря на все его обаяние, жена все же бросила его.

Хотел бы я знать, пытался ли он за все это время разыскать ее? Нет. Она звонила ему три-четыре раза, чтобы сообщить, что больше не вернется. Она отсоветовала ему искать ее и не дала никаких объяснений. Голос ее изменился, это был уже совсем другой человек. Теперь этот голос звучал спокойно, уверенно, что весьма его озадачило. У них с женой была разница в четырнадцать лет. Ей было двадцать два, ему — тридцать шесть. Пока он выкладывал все эти подробности, я чувствовал сдержанность, почти холодность с его стороны, что было, несомненно, следствием так называемого «хорошего воспитания».

Теперь я должен был задавать ему все более и более наводящие вопросы, хотя и не знал, стоит ли это делать. Что, в конце концов, ему нужно? Вернуть жену? Или же он просто хотел понять причину ее ухода? Может быть, этого было бы достаточно…

В гостиной не наблюдалось никакой другой мебели, кроме дивана и низкого столика. За окнами по улице изредка проплывали автомобили, так что и не чувствовалось, что квартира находится на первом этаже. Вечерело.

Хозяин зажег лампу на треноге под красным абажуром рядом с диваном справа от меня. Яркий свет резал глаза и делал тишину еще более гнетущей. Хозяин скрестил ноги; мне казалось, он ждал, пока я заговорю. Чтобы выиграть время, я вынул из внутреннего кармана куртки ручку с блокнотом и пометил для себя: «Он — 36 лет. Она — 22 года. Нейи. Квартира на первом Этаже. Мебели почти нет. Окна выходят на авеню Бретвиль. Уличное движение незначительное. Журналы на столе». Он молча ждал, словно я был доктором, который выписывал ему рецепт.

— Девичья фамилия вашей жены?

— Деланк. Жаклин Деланк.

Я спросил о дате и месте рождения этой самой Жаклин Деланк. А также о дате их свадьбы. Есть ли у нее водительские права? Постоянная работа? Нет. Родственники? В Париже, в провинции? Чековая книжка? По мере того как он отвечал мне грустным голосом, я записывал в своем блокноте сведения, которые часто оказываются единственными свидетельствами существования человека в этом мире. Конечно, при том условии, если кто-нибудь обнаружит однажды мой блокнотик на спирали с трудночитаемыми каракулями.

Я должен был перейти к более деликатным вопросам, то есть к таким, какие заставляют вторгаться в частную жизнь человека, не спрашивая его позволения. А по какому праву?

— У вас есть друзья?

Да, несколько. Он постоянно виделся с ними. Познакомились еще в коммерческом училище. А с кем-то он дружит с тех пор, как учился в лицее Жан-Батист Сэй.

Он даже хотел начать с тремя из них какое-то дело еще до того, как поступил в агентство недвижимости Занетаччи на правах компаньона.

— Вы там и сейчас работаете?

— Да. Рю де ля Пэ, двадцать.

На чем он добирается до работы? Любая деталь, даже самая ничтожная на первый взгляд, может оказаться решающей. На машине. Время от времени ездил в командировки по делам Занетаччи. Лион. Бордо. Лазурный Берег. Женева. А Жаклин Шуро, урожденная Деланк, она что, оставалась одна в Нейи? Пару раз он брал ее с собой, по случаю, на Лазурный Берег. А оставшись одна, чем она занималась в свободное время? И разве нет ни одного человека, кто мог бы дать ему хоть какую-то наметку по поводу исчезновения Жаклин, в замужестве Шуро, урожденной Деланк? Хоть полнамека?

— Да я не знаю ничего такого, с чего она могла бы обмануть меня…

Нет. Она ни с кем не делилась своими мыслями. Часто упрекала его и его друзей в отсутствии фантазии. Но, нужно сказать, она ведь была на четырнадцать лет младше их всех.

И я перешел к вопросу, что мучил меня с самого начала. Я должен был задать его.

— Как вы думаете, у нее мог быть любовник?

Мне показалось, что мой голос прозвучал слишком грубо и как-то глупо. Но что было, то было… Муж вскинул брови:

— Нет.

По его лицу пробежала тень сомнения, он посмотрел мне прямо в глаза, словно ища поддержки. Или, может, он пытался найти нужные слова.

Как-то вечером один из его старых друзей пришел с неким Ги де Вером. Гость выглядел постарше остальных. Он оказался специалистом по оккультизму и предложил почитать кое-что по данному вопросу. Жаклин присутствовала на многих собраниях и даже на своего рода лекциях, что регулярно проводил этот Ги де Вер. Муж не мог сопровождать ее из-за чрезмерной занятости в конторе Занетаччи. Жаклин же проявляла повышенный интерес ко всем этим сборищам и постоянно рассуждала на сей предмет, причем из того, что она говорила, он почти ничего не понимал.

Помимо прочих книг, что советовал ей Ги де Вер, она взяла у него одну, которая показалась ему наиболее легкой для чтения. Называлась она «Потерянный горизонт». Общался ли он с Ги де Вером после исчезновения жены? Да, звонил много раз, но тот не знал ничего.

— Вы уверены в этом?

Муж пожал плечами и поднял на меня печальный взгляд. Ги де Вер довольно уклончивый тип — понятно, что никакой информации из него не вытянуть. А как его полное имя, адрес? Он не знал, где тот живет. И в справочнике он не значился.

Я пытался сообразить, о чем еще спросить его. Наступила тишина, но мне показалось, что хозяина это совсем не удручает. Сидя бок о бок на диване, мы словно перенеслись в приемную врача или зубного техника. Белые голые стены. Портрет какой-то женщины над диваном. Я уже хотел было взять журнал со стола.

Меня охватило ощущение пустоты. Клянусь, в тот момент я почувствовал отсутствие здесь Жаклин Шуро, урожденной Деланк, причем до такой степени, что все дело мне представилось безнадежным. Однако не следовало предаваться пессимизму в самом начале. И потом, разве эта гостиная не вызывала тех же чувств, когда эта женщина еще была здесь? Они здесь обедали? Значит, раскладывался и накрывался, несомненно, столик для бриджа… А коли она ушла под влиянием одной минуты, не оставила ли она каких-нибудь вещей? Нет. Она сложила все — одежду и те книги, что давал ей Ги де Вер, в темно-красный кожаный чемодан. Здесь не осталось ничего, что напоминало бы о ней. Даже ее фотографии исчезли — немногочисленные снимки, сделанные во время отпуска. Вечерами, оставшись один, он спрашивал себя: а был ли он вообще женат? Единственным доказательством того, что это был не сон, служило свидетельство о браке. Он повторял и повторял эти слова, словно не мог понять их смысл.

Не было никакого толку обследовать всю квартиру. Пустые комнаты. Пустые шкафы. И тишина, едва нарушаемая проезжавшим по авеню Бретвиль автомобилем. Да, должно быть, вечера здесь тянулись очень долго.

— Она забрала ключ?

Он отрицательно покачал головой. Не осталось даже надежды услышать посреди ночи царапанье в замочной скважине, что могло означать ее возвращение. Кроме того, он думал, что она не станет больше звонить.

— Как вы с ней познакомились?

Ее приняли в контору Занетаччи, чтобы подменить одного из сотрудников. Секретарем, на временную работу. Он продиктовал ей несколько писем от клиентов, вот тогда они и познакомились. Встречались они после работы, вне стен конторы. Она сказала, что учится в Институте восточных языков. Занятия у нее были два раза в неделю, но он так никогда и не дознался, какой именно язык она изучала. Что-то из азиатских… Ну и через два месяца они зарегистрировали брак в мэрии Нейи. Свидетелями были два сослуживца от Занетаччи. Никто больше не присутствовал на церемонии, которая для него была обычной формальностью. Потом они со свидетелями отправились в ресторан на опушке Булонского леса, излюбленное место посетителей окрестных конных манежей.

Он посмотрел на меня и смутился. Очевидно, он хотел бы дать более подробные сведения касательно этой свадьбы. Я улыбнулся в ответ, объяснений мне было достаточно. Он сделал над собой усилие, словно собирался прыгнуть в воду и произнес:

— Люди стараются установить связи… вы понимаете?

Разумеется, я понимал. В этой жизни, что иногда нам кажется голой пустыней без какого-либо указателя направления, в переплетении линий всех этих потерянных горизонтов, нам хотелось бы найти какой-нибудь ориентир, начертить некую карту, чтобы не чувствовать себя щепкой, отданной на волю течений.

Я задумался и уставился на кипу журналов. Огромная желтая пепельница на столе, на ней надпись: «Чинзано». Брошюра, на обложке которой выведено: «Прощай Фоколара». Занетаччи. Жан-Пьер Шуро. «Чинзано». Жаклин Деланк. Мэрия Нейи. Фоколара. И во всем этом надо было найти смысл…

— Да и кроме того, она выглядела привлекательной. Я влюбился в нее с первого взгляда…

Он произнес это и, видимо, тут же пожалел о своих словах. А незадолго до ее ухода не обратил ли он внимания на какие-нибудь особенности в ее поведении? Как же, конечно. Она все чаще и чаще осыпала его упреками. «Не то, все не то, — говорила она. — Это не настоящая жизнь». А когда он спрашивал, в чем заключается «настоящая жизнь», она только пожимала плечами, словно знала, что муж никогда не поймет ее объяснений. А потом она вновь улыбалась и становилась милой, и едва ли не просила прощения за свое плохое настроение. Вид у нее при этом был смиренный, и она говорила, что, в конце концов, все это не так уж важно. Наверно, когда-нибудь он понял бы, что значит «настоящая жизнь».