Патрик Модиано – Балерина (страница 4)

Она вздохнула с облегчением, войдя в студию Вакер, как будто пересекла границу нейтральной страны. Здесь ей ничего не грозило. Она постояла немного в полумраке первого этажа, среди десятков пианино, расставленных в беспорядке. Князев ждал ее у дверей студии.

«Ты такая бледная… Что-нибудь случилось?»

Один лишь звук его голоса ее успокаивал. И выполняя обычные упражнения, она вновь обретала душевное равновесие. Тот, кого она видела на террасе кафе, был просто двойником. И совершенно безобидным, если судить по его потухшему взгляду.

***

Но наткнувшись на него в третий раз, она потеряла хладнокровие. Это было в двух шагах от ее дома. Он стоял неподвижно на противоположном тротуаре, перед большим гаражом. Она пошла дальше, чтобы он не увидел, как она входит в дом. Свернула на улицу Аббатис. Он не шел за ней. Стемнело. Она решила переждать немного в церкви поодаль, которую называли Сен-Жан-де-Брик.

Она села в глубине нефа. Мало-помалу она успокаивалась и чувствовала себя так же, как в студии Вакер, когда выполняла упражнения: снова хозяйкой своего тела. Чего ей было бояться? Она встала, вышла из церкви и пошла в обратную сторону. Шла так быстро, что ей казалось, будто ноги ее не касаются земли. И снова она увидела его, неподвижного, перед гаражом, точно мумия, которую так и забыли стоя, в открытом саркофаге. Она толкнула дверь подъезда, ожидая, что он последует за ней на лестницу. Но нет.

Она посмотрела в окно своей комнаты. Внизу все маячила та же тень, то же черное пятно, выделявшееся на белой стене гаража.

*

Назавтра она вышла из студии Вакер, и он опять стоял на противоположном тротуаре. Он направился к ней со странной улыбкой.

«Ты меня узнаешь…?»

Не отвечая, она сделала шаг вперед, но он загородил ей дорогу.

«Сен-Ле-ла-Форе… Давненько это было, а? Ты меня узнаешь?»

Она забыла, как его зовут. Куда девался призрачный вид предыдущих дней, потухший взгляд? Казалось, он проснулся и притворился живым в последний раз, прежде чем исчезнуть навсегда. Он взял ее за плечи, чтобы удержать, и от липкого прикосновения ее затошнило. Прошло восемь лет, как же он узнал, что она живет в этом квартале? Кто дал ему ее адрес и адрес студии Вакер? Она вырвалась, нанеся ему резкий и сильный удар локтем, которого он не ожидал, и оставила его позади. Она уже шла по насыпи бульвара.

Сен-Ле-ла-Форе… Это название было, казалось, из другой жизни. Она спросит Овина, как звали это пугало, которое внезапно появилось вновь. Может быть, просто по досадной случайности он где-то встретил ее, а она и не заметила, и последовал за ней до квартала уже давно. Овин наверняка помнил тот период в Сен-Ле-ла-Форе. Ее же танец заставил все забыть.

***

Но она ни о чем не спросила Овина. Она в конце концов подумала, что это был дурной сон, такие сны еще помнятся назавтра и даже в следующие дни, так хорошо помнятся, что смешиваются с вашей жизнью наяву, и вы уже не можете отличить сон от действительности. Она только надеялась, что этот сон не повторится. Лучше всего было переехать в другое место.

*

Я несколько раз замечал, выходя из студии Вакер и на бульваре напротив «Басто», что она оглядывается или смотрит налево и направо, словно хочет убедиться, что никто за ней не идет. Я спросил ее, почему она выглядит встревоженной. Она ответила мне ироничным тоном, что боится увидеть «призраков прошлого». Что же это за призраки? Она послала мне слабую улыбку. Может быть, в тот день ей нужно было кому-то довериться. Все это уходило корнями в ее детство и отрочество в Сен-Ле-ла-Форе. Там одна женщина давала ей уроки танца, когда она была ребенком и до четырнадцати лет. Она же посоветовала ей поступить в Париже в студию Вакер и написала рекомендательное письмо Борису Князеву. Так начались поездки на поезде из Сен-Ле-ла-Форе на Северный вокзал утром, а вечером с Северного вокзала в Сен-Ле-ла-Форе. С отцом маленького Пьера она познакомилась в Сен-Ле-ла-Форе. Он был другом Сержа Верзини. У того был дом в деревне. Они даже жили какое-то время в этом доме. А что же отец маленького Пьера? Она не знала, что с ним сталось. Да и не задавалась больше этим вопросом. И Верзини тоже этого не знал. В его деревенский дом приходили порой «подозрительные» люди. Отец маленького Пьера тоже был таким. Но Верзини славный человек, он помог ей, когда она захотела жить в Париже.

Она излагала эти подробности обрывочно, в беспорядке, как будто у нее были провалы в памяти. Например, не сказала ни слова о своих родителях, да и о многом другом. Я догадывался, что задавать ей вопросы бесполезно. Она не ответит. Это прошлое казалось таким далеким, что от него остались лишь обломки, плывущие по течению. Она говорила теперь о балете Баланчина «Сомнамбула», который репетировала уже две недели для компании Феликса Бласка. В сущности, прошлая жизнь ее больше не интересовала, и она сбросила ее как мертвую кожу. И это благодаря танцу. Князев был прав, когда говорил, что танец – это дисциплина, позволяющая вам выжить.

***

Внезапно имя «призрака», которого она встретила трижды, всплыло в ее памяти: Андре Бариз. У него был брат, до того на него похожий, что она принимала их за близнецов, но как его звали, она забыла. Все так и говорили «братья Бариз». И эти два слова были окутаны для нее запахом болота.

Но главное, эти имена были связаны с ее поездками туда и обратно с четырнадцати лет, с поездом между Сен-Ле-ла-Форе и Северным вокзалом, а вечером между Северным вокзалом и Сен-Ле-ла-Форе. Она часто оказывалась в поезде, отъезжавшем в половине восьмого утра, с братьями Бариз, а на обратном пути, в вечернем семичасовом поезде, с одним Андре Баризом.

Щекастые лица, маленькие жесткие рты. Их глаза всегда смотрели на вас мрачно. Грубые руки и, по контрасту, изысканная речь, очень тщательный подбор слов. И оба носили на мизинцах одинаковые перстни.

Разминуться с ними было трудно. Если она внезапно переходила в другой вагон, убегая от них, на остановке в Сен-При или в Энгиене, они шли за ней. И даже если она пересаживалась в другой поезд в Эрмоне, чтобы выйти на вокзале Сен-Лазар.

Возвращения в Сен-Ле-ла-Форе вечером были особенно тягостны. Андре Бариз садился рядом. Если она пересаживалась, он следовал за ней. После Эрмона вагоны были полупусты, и она никак не могла от него избавиться. Он так и лип к ней. Он говорил все более вычурным языком, делясь с ней своими планами. Он работал в какой-то конторе, но скоро его пригласят на съемки фильма ассистентом режиссера на студии Булонь. Она снова вставала и убегала в тамбур вагона. Он шел за ней и прижимал ее к двери. Она вырывалась, но он давил на нее все сильнее, так сильно, что она задыхалась. Редкие пассажиры смотрели равнодушно. Они, наверно, думали, что это игра, потому что Бариз время от времени откидывался назад и громко смеялся.

Выйдя из поезда на перрон станции Сен-Ле-ла-Форе, она пускалась бежать. И скоро оставляла его позади. Он пыхтел за ее спиной. В конце концов отступался. Она бежала, чувствуя себя все более легкой, и этой легкостью, этим ощущением, что ее теперь не догнать, она была обязана урокам танца.

Но по утрам, наткнувшись на братьев Бариз в зале ожидания вокзала Сен-Ле-ла-Форе, она хотела покончить с этим раз и навсегда. Одна только мысль, что скоро она будет в Париже, в студии Вакер, ее успокаивала.

Вечером на Северном вокзале она снова падала духом при виде Андре Бариза. Теперь до Сен-Ле-ла-Форе придется терпеть этого типа и его запах болота.

***

Это было однажды вечером, на выходе из зала Плейель, когда она танцевала «Сомнамбулу», балет Баланчина. На спектакль пришла одна женщина, некая Паула Юберсен, она познакомила меня с ней на празднике, который каждый год устраивал турок в своей маленькой квартире у озера Виллет или Уркского канала.

Я не помню точно, как пишется имя. Паула? Пола? Кажется, скорее Пола. Много позже я узнал, что она была дочерью композитора, автора оперетт, которому пришлось перед войной покинуть Вену и уехать в Америку. Ей было лет тридцать пять, и она жила в Париже, расставшись с американским мужем. Как и тот турок с озера Виллет или Уркского канала, она очень любила балетную среду. У нее даже была репутация мецената, потому что она ссужала деньгами молодые компании.

Но тогда я жил одним днем, не задаваясь вопросами о тех, с кем свел меня случай. Я плыл по течению. Даже не пытаясь барахтаться. Вчера вечером, в час, который называют «между волком и собакой», я был один и не мог отвести глаз от освещенного окна на фасаде многоэтажного дома. Я представлял себе, что кто-то ждет меня там, за стеклом, чтобы ответить наконец на вопросы, которыми я задаюсь сегодня о том периоде моей жизни, вопросы, так долго остающиеся без ответа.

Мы вышли из зала Плейель, и Пола Юберсен повела нас к своей машине. Она говорила ей, что нашла ее очень трогательной в «Сомнамбуле», этот балет она видела несколько лет назад с Марией Толчиф⁷ в той же роли. Да, она нашла ее такой же трогательной, как Мария Толчиф. Мы сели в машину, балерина впереди, а я на заднее сиденье. Пола Юберсен хотела отвезти нас поужинать недалеко от своего дома, на одном из больших проспектов, что расходятся от площади Этуаль.

Это место никто бы не заметил в том пустынном квартале. Входили через простую дверь без вывески, как будто это было подпольное заведение. По контрасту с темнотой на улице от яркого света в маленьком зале щурились глаза. Барная стойка из красного дерева. Несколько накрытых столиков вдоль плотного занавеса, который, очевидно, задернули, чтобы свет не просачивался наружу. В этот поздний час мы были единственными клиентами.