Паша Ивашкин – Живые и глупые (страница 2)

– Стой, тётка и не вякай, поняла?!

Она снова в этом проклятом магазине и этот подонок смотрит прямо ей в глаза. Анна Николаевна отодвинула со своего пути выпавшую из рук корзинку и, шагнув вперёд, только прошептала:

– Простите, мастер Мияту.

Уже через долю секунды серия из трёх сокрушительных ударов поразила обидчика. Движения располневшей за эти годы высокой женщины были настолько стремительны и точны, что люди в очереди даже не поняли, что произошло. Они увидели, что некий поддатый бугай толкнул тётку и почти сразу стал падать ей прямо в руки.

Анна Николаевна аккуратно положила красномордого бугая на кафельный пол магазина, склонилась над ним и ласково посмотрела в его выпученные от изумления и удушья глаза.

– Нельзя быть таким злым, – по-матерински прошептала она ему на ухо. Потом выпрямилась и крикнула в сторону касс. – Тут человеку плохо стало, вызовите скорую, а то он так и помереть может.

Я хочу быть стариком

Я хочу быть стариком. Прям таким старым-старым, чтоб прям совсем дремучим. У меня будут большие мягкие уши, такие нелепые, будто вот-вот отвалятся и нос станет большой, как переспелая груша и из него постоянно будет сочиться какая-то слизь, а я очень медленно, трясущейся рукой достану из кармана пальто замызганный кусок тряпки и, громко хлюпая, высморкаюсь.

У меня будут вставные челюсти, но нижняя не полностью искусственная, так как сохранится два длинных жёлтых передних зуба и я решу их не удалять, а сделать нижнюю челюсть в обход моих верных стойких солдат. На ночь, конечно же, я буду вынимать вставные зубы и класть в стакан; щёки мои при этом глубоко западут в рот и когда я стану с кем-то разговаривать, понять меня будет очень трудно. Хотя, скорей всего мне не придётся ни с кем говорить, потому что жить я буду совсем один в коммуналке; из моей комнаты будет нестерпимо пахнуть мочой и соседи будут затыкать носы, проходя мимо.

Я хочу быть стариком и одеваться в старые тёплые вещи. Например, на ноги я всегда буду надевать по три пары носков, ведь они вечно мёрзнут, да и скрюченным пальцам помягче будет. Несколько штанов, майку, рубашку, свитер, ещё свитер и, пожалуй, ещё свитер, ведь старые кости никогда не могут как следует прогреться, руки вечно ледяные. Постоянно буду подходить к батарее и трогать, не отключили ли мне отопление.

А чтобы выйти на улицу, я, поверх всей перечисленной одежды, натяну толстые войлочные бурки, ведь в них так хорошо ноге, тепло и мягко и вообще, я не понимаю, почему все не носят бурки, ведь это прекрасная и недорогая обувь, этой молодёжи только бы выпендриваться, да пупки оголять; поверх свитеров надену тяжёлое тоже войлочное пальто с меховой подкладкой и каракулевым воротником, сшитое ещё моему деду, а он толк в одежде знал и всегда говорил мне: "Главное, чтоб тепло было". Шапка у меня будет уже, конечно, поношенная, но я к ней очень привыкну, что менять не пожелаю, ведь это настоящий бобёр, да и форму она уже лет сорок как держит, а то, что шапка не закрывает уши – ничего страшного, ведь уши мои всё равно скоро отвалятся. В руки я возьму авоську и пойду в магазин за хлебом. Да, чуть не забыл, деньги я положу в небольшой пакет, сверну его в несколько раз и засуну в глубокий внутренний карман пальто, который ещё и на пуговицу застёгивается, так что точно не потеряю и не украдут. Опираясь на толстый костыль, я закрою свою комнату на три замка; у меня будет большущая связка ключей ото всего, даже от сарая, где в детстве бабуля держала поросят, а он потом сгорел вместе со свиньями. На улице, как всегда, будет мерзкая погода. Я поковыляю по нечищенному тротуару и буду бубнить себе под нос проклятья этому миру, потому что "работать не хотят, делать ничего не хотят, только ходют и плюют, да матом ругаются, а девки курят, все спортились, куда правительство глядит, распустились все, ишь ты, вырядилась, проститутка", и всё в таком духе. Это будет моей престарелой мантрой, или молитвой.

Я хочу быть стариком и, включив свой ламповый телевизор, смотреть новости, сидя в продавленном кресле. Ситуация в стране, конечно, отвратительная и каждое новое событие, о котором рассказывают в передаче, только подтверждает мои догадки о том, что этот мир – проклятая убогая дыра. Я киваю на слова диктора, соглашаюсь с ним и выкрикиваю что пусть эта Америка поганая посмотрит у нас, что мы на неё ядерную бомбу скинем, чтоб они не совались к нам.

На ужин я сварю себе в почерневшей кострюльке замороженную мойву и буду обгладывать её в прикуску с хлебом, ведь так сытней.

Я хочу быть стариком, ведь в старости всё понятно и просто. Ты постоянно болеешь и ты скоро умрёшь. А хвори меня будут одолевать самые разные и, обязательно, в больших количествах. Основная часть моей жалкой пенсии будет уходить на лекарства, хотя я и буду покупать те, что подешевле, ведь дорогим препаратам я не доверяю, наши делают самые лучшие. Танометр мой откажется выдавать мне информацию о давлении, ведь у него на шкале нет таких высоких цифр, а корвалол я буду покупать оптом. Ночью у меня будет бессонница и я буду ходить по коммуналке туда и обратно, постоянно проверять, вдруг кто-то не выключил газ на кухне, или забыл перекрыть воду в ванной, ведь натечёт воды на большую сумму. А ещё буду постоянно проверять закрыта ли дверь.

Я хочу быть стариком, потому что быть молодым очень страшно. Я постоянно боюсь, что кто-то из близких умрёт, а когда ты старый – почти все уже умерли и не надо тревожиться. Сейчас я постоянно думаю о будущем, что с нами будет, будем ли мы счастливы? А в старости об этом не думаешь, ты твёрдо знаешь, что будущее – это смерть, а счастья нет, есть одиночество, болезни и уныние. Если к тому же у меня обнаружат рак простаты, то хоть какое-то занятие будет, возможно, даже вставят трубку в бок и моча будет стекать в пакет, привязанный к ноге.

Я так боюсь стать стариком.

Космос внутри

В летнем детском оздоровительном лагере "Огонёк" одним из вожатых был Королёв Алексей, студент четвёртого курса филологического факультета. Внешность он имел специфическую – синие восторженные глаза, светлые взъерошенные волосы, всегда улыбался и носил кожаные несовременные сандалии. Среди коллег и руководства Королёв считался персоной своеобразной, даже может слегка нездоровой на голову, так сказать. Но дети его любили настолько, что некоторые даже из других отрядов просили чтобы их перевели под опеку Королёва.

Собственно, чтобы понять секрет такой популярности среди детского населения лагеря, нужно на один день заглянуть в отряд номер два под названием "Космос внутри" и посмотреть, что там у них происходит, что каждодневно из окон их вытягутого одноэтажного корпуса по всей территории лагеря разлетаются шокирующие окружающих звуки: то целый отряд из двенадцати мальчиков и девяти девочек кричит, изображая диких животных, то хором поёт удивительные песни на тарабарском языке, а иногда оттуда не доносится ни звука и, если проходящие мимо встанут на перевёрнутое ведро и заглянут через окно внутрь корпуса, они увидят поразительную картину – двадцать два человека, это вместе с вожатым, лежат на полу с закрытыми глазами и будто спят, но на самом деле они медитируют. Это новое для Ольги Олеговны, строгой коренастой директриссы лагеря, слово сначала прозвучало как некоторое ругательство и она уж было себе напредставляла невесть что, но, когда добродушный и светящийся от переполняющего счастья Королёв объяснил Ольге Олеговне смысл медитации, и даже предложил ей, закрыв глаза, полежать с ним на полу и представить, что она легче капельки воды, то она, кажется, успокоилась и, махнув рукой, оставила "Космос внутри" и больше туда не совалась.

Королёв просил, чтобы дети обращались к нему как к равному и только на Ты, но, раз уж этого требует лагерный этикет – при остальных вожатых позволил называть себя по имени отчеству. Но за это он своих ребят тоже в отместку называл по имени отчеству и это до истерик их смешило, а особенно радовался самый младший десятилетний Валентин Егорович.

Очевидцы рассказывают, как однажды наблюдали следующее: после завтрака отряд "Космос внутри" в полном составе поднялся из-за столов и, поблагодарив поваров, вышел за территорию лагеря. Вокруг располагался ароматный сосновый лес и земля была усеяна сухой подушкой из упавших и утрамбованных иголок, шишек и коры. Отойдя на некоторое расстояние от главных ворот, Королёв указал ребятам свернуть с дороги и они вошли в лес. Там он попросил ребят снять свои кеды и шлёпанцы и они все вместе, медленно и аккуратно ступая, двинулись вглубь босиком. Королёв говорил, что они должны ступнями почувствовать лес и энергию земли, ведь в подошве находится семдесят тысяч нервных окончаний, стимулируя которые можно достичь эффекта массажа всех внутренних органов. Дети сперва переступали с осторожностью, боясь пораниться об острую шишку, но уже вскоре стали двигаться увереннее, а сымые храбрые даже предприняли попытки побегать по хвойному настилу. Зайдя довольно глубоко, когда уже не было видно дороги и шумы лагеря не долетали, Королёв сказал, чтоб каждый выбрал себе дерево, прижал к стволу ладони, закрыл глаза и постарался таким образом пообщаться с деревянным другом. Не у всех получалось сосредоточиться в силу возраста, или простого детского перевозбуждения, но, когда ребята следили за тем, как их вожатый сам общается с выбранным им деревом, они пытались изо всех сил услышать голос сосен. А после, они возвращались в лагерь и поочереди делились впечатлениями и открытиями; Валентин Егорыч заверил что его дерево передавало всем привет и приказывало отдать все конфеты ему, Валентину Егорычу. А тринадцатилетняя Алёна шла серьёзная и молчаливая и уже на обеде призналась, что с ней произошло нечто важное и она многое поняла про себя и природу вокруг.