Паркер Хантингтон – Коварная ложь (страница 52)
– Круассаны с шоколадным халапеньо. Отвратительно, не правда ли? – Шантилья встала рядом с ним, ее колено врезалось мне в затылок, когда она вставала с дивана. Она хлопнула в ладоши в стиле девушек с ралли. – Мы начнем с вашего пентхауса, мистер Прескотт, затем – президентский номер, где сейчас расположилась миссис Лоуэлл. У вас есть еще какие-то требования?
– Сохраняйте ту же цветовую палитру для пентхауса и президентского номера. Президентский люкс должен соответствовать эстетике отеля, так как его будут бронировать гости. – Нэш вытащил свой телефон, его рассеянное внимание еще раз подтвердило, что ему плевать на проект.
– Думаю, я имею неплохое представление о ваших вкусах, – Шантилья подкралась ближе к Нэшу и попыталась заглянуть в его телефон, – я была в команде, которая проектировала ваш пентхаус в Нью-Йорке. Мэри-Кейт позволила мне возглавить тот проект.
– Точно, – экран освещал скучающее выражение его лица. – Мой самый нелюбимый пентхаус. На самом деле – второй с конца. Тот, что в Куала-Лумпуре, выглядит так, будто там блевал Барни, потом устроил оргию в спальне и обкончал все вокруг, чтобы восстановить собственное достоинство.
Точно.
Если бы мне нравился Нэш, я бы откинулась на спинку дивана, надрываясь от смеха. На фото Куала-Лумпура в дизайнерских онлайн-архивах гостиная была выдержана в пурпурном цвете, а спальня – с белыми полосами на полу из мореного лавра, похожими на сперму, стенами, окрашенными в молочный цвет, и парчовыми простынями.
– В Коала-Лимпер отель проектировала не я. – Шантилья играла со своими волосами.
Когда она улыбнулась, макияж осыпался вокруг ее глаз. На мгновение мне захотелось обнять ее и сказать, что она невероятно великолепна там, где это имеет значение… но потом я вспомнила, что вчера она сделала мне выговор за то, что я попыталась проехать с ней в лифте, пока она разговаривала с кем-то по телефону, так что в лучшем случае я могла лишь посочувствовать тому, что она симпатична лишь снаружи.
(Для справки: подслушивание сплетницы Шантильи в моем списке дел стояло где-то между прыжком с неисправным парашютом и проглатыванием амебы, поедающей мозги.)
– Куала-Лумпур, – провозгласил Нэш, обрушив на нас всех свое раздражение, – это город, а не какое-то сумчатое, умеющее играть в покер, Шартрез. За свои деньги я ожидаю от вас компетентности.
Вот во что превращают тебя синие яйца. В несносного ублюдка. Терпение для Нэша было словно вторая кожа. Он ни разу не взглянул на Шантилью, но она отскочила, обожженная его гневом.
Может быть, она наконец прекратить ныть Ханне о том, как хочет стать следующей миссис Прескотт. Она мечтала выйти замуж за Нэша, родить от него детей и сменить работу дизайнера на жизнь в спа-салонах и загородных клубах.
– Верно, – Шантилья кивнула раз и одними губами произнесла название города, – в следующий раз я произнесу это правильно. Очарование второго раза.
– Романтизировать неудачу, – он скользнул взглядом в мою сторону, – отличительная черта поколения «приз за участие».
Будь на ее месте кто-то другой, я бы заступилась. Даже Ханна и ее общее презрение к бедным людям заслужили бы мою защиту. Я прикусила язык. Шантилья перевела взгляд с меня на Нэша, уголки ее губ опустились. Она поняла все правильно и проглотила свой ответ.
Нэш сунул телефон в карман.
– Если мы закончили с сегодняшними выходками, призванными привлечь внимание, продолжим обсуждать эстетику. Пентхаус не будет сдаваться в аренду, так что в нем у вас больше свободы действий. Я хочу, чтобы в гостиной и кабинете были естественные тона, минималистичная мебель и скульптура у северной стены.
Шантилья потеребила подол своего платья, отлепив облегающую ткань от тела. Блестки отразили свет, сверкнув калейдоскопом красных пятен на лице Нэша, но он не посмотрел на нее, когда она спросила:
– Кого?
– Сизифа.
– Сизифа? – Это сорвалось у меня с языка не столько вопросом, сколько восклицанием.
Нэш повернулся в мою сторону. Он изучал меня, хмуря брови, как будто не мог понять.
– Да, Сизиф. Вор.
– Король, – поправила я, желая защитить Бена, который по каким-то причинам отчасти ассоциировал себя с Сизифом.
– Нет. – Его лицо не дрогнуло. Он стоял там, неподвижный валун, похожий на тот, который Сизифу пришлось толкать целую вечность. Я хотела быть той, что будет сколота по краям, пока я не дам трещину и не рассыплюсь в пыль.
– Лжец. Мошенник. Аферист.
Мой отец был лжецом.
Мошенником.
Аферистом.
Он причинил боль людям. Самое главное, он причинил боль отцу Нэша, а я всегда буду испытывать чувство вины. Это было то, что Нэш хотел, чтобы я знала? Он смотрел на меня так же, как смотрел на моего отца? Было ли моим наказанием искать скульптуру, которая была оскорблением в мой адрес?
Хуже того, осознание, что Нэш считает лгуньей и меня, лишало меня рассудка.
Я подняла подбородок и, не дрогнув, возразила:
– Сизиф – царь. Человек, который правит ветрами. Хитрый. Умный. Храбрый. Спаситель, который захватил смерть и освободил людей из ее лап. Все, чем вы не являетесь. Я могу понять, почему вы хотите, чтобы он стал центральной частью вашего пентхауса, учитывая, что он будет напоминать вам о том, чего вам не хватает.
Я зашла слишком далеко. Обсуждение темы смерти было еще более табуировано, чем трахнуться с ним в восемнадцать лет, когда ему было почти тридцать. Это было даже круче, чем принимать душ в присутствии своего босса и пропускать работу, чтобы вновь трахнуться с ним.
– Сизиф – символ наказания, – спокойно сказал Нэш, поправляя ворот. Рядом со мной он вечно поправляет свой воротник. Мне было интересно, почувствовал ли он мой запах на своих пальцах, или же он смыл его при первой возможности, – искупления. Некоторым хорошо бы помнить это, особенно перед тем, как бить кого-то ножом в спину.
Это ударило сильнее, чем он, вероятно, рассчитывал. Я давно поняла, что по-настоящему бескорыстных поступков не существует. Люди запрограммированы верить, что благотворительность бескорыстна. На самом деле благотворительность нужна для того, чтобы дать нечто себе, давая другим. И это не эгоизм. Это искупление.
Я могла шить одежду для бездомных, проводить свободное время волонтером и отдавать всю себя, пока ничего не останется, но у этого всегда будет мотив.
Лучше относиться к себе.
Не мучиться так сильно.
Исправить свои ошибки.
Облегчить чувство вины.
Я не была хорошим человеком, и я слишком долго себя заставляла, отчаянно пытаясь быть тем, кем не были мои отец и мать.
Нэш ждал моего ответа.
Когда я промолчала, он добавил:
– Сизиф станет вашей задачей. Найдите мне скульптуру и поставьте у стены. Я хочу Сизифа с камнем на спине, толкающего его вверх по стене, с мученическим выражением лица, которое подходило бы под определение «сизифов труд».
Я не знала, что он пытался мне сказать, но его взгляд сказал все, что нужно.
«Ты ниже меня», – кричал он.
И на этот раз я не спорила.
Не потому, что была согласна, а потому, что видела дальше его презрительного выражения лица. Нэш был так сломлен, что стена из шипов и ядовитого плюща, которую он воздвиг вокруг себя, была почти прекрасна.
Замок с привидениями, поставленный на защиту оскорбления вместо пушек. Два ошеломляющих, полных ненависти глаза – на страже. И одинокий король, никогда не покидающий свой трон из страха, что он рухнет.
А я? Я была падшей принцессой, которой никогда не суждено было переступить порог его крепости.
По какой-то глупой, нелепой, саморазрушительной причине мне стало больно от этой мысли.
Глава 27
В моем животе заработал мотор. По крайней мере, звучало это так.
Симфония ворчания снова загрохотала, вызвав цепную реакцию поворачивающихся голов в общественном автобусе. Я хотела позаботиться об этом, но очередной долгий день в художественной галерее в поисках статуи Сизифа оставил меня слишком опустошенной.
Сегодня я нашла сразу две статуи в одной галерее. Обе обладали необходимым Нэшу страданием и камнем на плечах, но тогда как один символизировал поражение, другой изображал успех.
Мои ноги вынесли меня в пустой коридор, как только я увидела последнего, зная, что должна зарезервировать Поверженного Сизифа после того ада, который Нэш обрушил на меня, и зная, что не сделаю этого.
Я спряталась в тени, пока не пришла в себя, удивленная тем, как сильно подействовала на меня статуя. Автопилот привел меня к куратору. Я попросила зарезервировать статую на пять недель. Даже пытка водой не смогла бы заставить меня вспомнить, как я шла к автобусной остановке, поднималась по ступеням и садилась. Даже сейчас на меня по-прежнему действовало само искусство.
Автобус свернул к следующей остановке. Я позволяла своему телу раскачиваться в такт движению. Четырехлетний ребенок в лавандовой футболке, усыпанной желтыми сердечками, врезался меня, словно бампер авто. Она устроилась на ярко-синем пластиковом сиденье рядом со мной, вытащила из своего желто-белого рюкзачка батончик мюсли и предложила его мне.
– Твой живот громко урчит. – Она помахала перед моим лицом пухлыми пальчиками с батончиком в них. Было похоже на вертящую хвостом собаку. – Мой любимый батончик.