Парини Шрофф – Королевы бандитов (страница 25)

– Тебе надо принять душ, – сурово сказала она псу.

Во дворике он сразу устроил игру в салки, ловко уворачиваясь от Гиты, будто разгадал ее намерения. Под конец банных процедур они оба были мокрые, а Гита израсходовала двухдневный запас воды. Все ведра теперь опустели, зато лапы у Бандита стали белоснежными и пахло от него вполне приемлемо. Она заодно постирала ночную рубашку, и, когда выжимала ее, пес встряхнулся, обдав ее фонтаном брызг. Еще не было десяти утра, а солнце уже припекало. На небе не видно было ни облачка. Бандит тяжело дышал, размахивая пушистым хвостом, который мило изгибался в форме вопросительного знака.

– Только посмотри на себя! – вздохнула Гита, глядя на пса. – Кто бы мог подумать, что ты на самом деле такой очаровашка.

Она переоделась и развесила мокрую одежду на веревке. Фарах так и не явилась, чтобы признаться, что заново облажалась, поэтому Гита начинала беспокоиться. Либо Фарах передумала и не стала воплощать в жизнь задуманный ими план, либо у нее на этот раз все получилось. Обе версии одновременно обнадеживали и пугали. Была еще третья, пострашнее: Самир застал Фарах в процессе преступления и расправился с ней сам.

Бандит, уставший скакать, прикорнул на солнцепеке, уткнувшись носом в чистые лапы и разложив рядышком роскошный хвост. Гита никак не могла сосредоточиться на работе, поэтому решила сходить на разведку под предлогом того, что ей нужна вода, – у деревенского колодца всегда обсуждались самые важные местные события. У Салони во дворе дома был собственный насос, но даже она приходила к общественному колодцу, чтобы не пропустить ценные сплетни и слухи.

Гита, прихватив два пустых ведра, на всякий случай пошла окольной дорогой, которая вела к дому Фарах. Скорбящих она увидела издалека; некоторые уже облачились в белое[64], кто-то подвывал, остальные увлеченно шептались. Подойдя ближе, она так и не увидела нигде Фарах, зато заметила ее детей – они стояли, окруженные сочувствующими соседями. Старшая дочь Фарах, тощая, как тростинка, держала на руках маленького братика, посадив его себе на несуществующее бедро. Две младшие сестры плакали, но она не проронила ни слезинки, и по этому странному отсутствующему выражению Гита узнала в ней ту девочку-забияку со школьной площадки: когда она толкнула сына Карема, у нее было такое же пустое, безучастное лицо.

Окинув взглядом всю картину скорбящей безотцовщины, Гита поспешила назад. Пустые ведра колотили ее по икрам, она отбросила их в стороны и резко свернула к старому ниму, едва успев – ее вырвало прямо на сухие корни. Гита постояла, согнувшись и упираясь ладонью в ствол дерева, прерывисто дыша и тупо уставившись на содержимое собственного желудка. Во рту остался горько-кислый привкус желчи.

Когда она распрямилась, в голове оформились две ясные мысли: они с Фарах теперь убийцы, и если ей так плохо, то Фарах, наверное, и вовсе с ума сходит. О том, чтобы присоединиться к людям у дома мертвеца, для Гиты и речи быть не могло: она не сможет изобразить искреннее удивление и ужас, услышав «новость», и уж тем более не в силах будет взглянуть в глаза детям, у которых отняла отца.

Непослушными руками Гита подобрала пустые ведра и побрела к своему дому; желудок свело, горло саднило.

Бандит сразу почувствовал, в каком она состоянии, и бросился вылизывать ей лицо. Она какое-то время принимала это утешение, потом отогнала пса и попыталась выровнять дыхание – повторяла «кабадди, кабадди, кабадди», пока голова не закружилась, после чего принялась бродить по периметру небольшой комнаты. Ощущая, как набирает обороты истерика, Гита говорила себе, что теперь придется свыкнуться с содеянным и жить с этим дальше. Раньше она была слишком поглощена мыслями о том, как помочь Фарах «снять кольцо из носа», и не успела подумать, что после убийства Самира ее собственное будущее окажется в неловких ручонках Фарах. Эта женщина не была ни осмотрительной, ни внимательной к деталям – возможно, она оставила сотню улик, которые приведут полицию к ним обеим.

День тянулся медленно, Гита изнывала от беспокойства. Ее настроение, видимо, оказалось заразным – Бандит, сделавшись понурым и недовольным, как нарочно, путался под ногами. Она включила радио, попыталась послушать увлекательный рассказ о гиенах на «Гьян Вани», но не смогла сосредоточиться. Сейчас она отчаянно желала видеть одного-единственного человека в мире, который понял бы ее муки. И сама осознавала всю иронию ситуации: тот самый человек, от которого она отмахивалась, как от назойливого комара, сейчас нужен был ей, как прохладная вода в знойный день. И этим человеком была Фарах.

Она все-таки пришла – ближе к вечеру, в обнимку с неизменной тыквой. На ней была белая сальвар-камиз[65], украшения отсутствовали. Белый шарф-дупатта покрывал ее голову, но черные волосы заметно посвечивали сквозь тонкую ткань. Фарах улыбалась. Едва войдя в дом Гиты, она скинула дупатту на плечи и закружилась на месте:

– Мне ужасно идет образ безутешной вдовы, согласна? – Фарах, вскинув руки, закачалась в танце: – У меня в носу нет кольца! У меня в носу нет кольца! – Она была в таком хорошем настроении, что даже не шикнула на Бандита, наоборот, наклонилась к нему погладить по загривку: – Привет, псинка-апельсинка!

Бандит не зарычал, но и на спину не завалился, не подставил пузо, бессовестно требуя дальнейшей ласки, как делал обычно, а стоял и молча на нее поглядывал.

– Эй, да он вроде как меня видит! – весело удивилась Фарах, но наткнулась взглядом на искаженное лицо Гиты и поумерила прыть. – Что с тобой? У тебя, что ли, живот болит? Ну-ка присядь, Гитабен. – Она потянула хозяйку дома за собой и усадила на кровать.

– Нам капец, – сказала Гита, спрятав лицо в ладонях. – А также пиндык и звездец.

Ее так давно все вокруг считали убийцей, что она и сама успела забыть о том, что никого никогда не убивала. Сомнений у нее не было: выпутаться из этой передряги им обоим уже не светит – что могут сделать две деревенские женщины против властей со всеми их ресурсами?

Фарах встала на колени возле кровати, сомкнула ледяные пальцы на запястьях Гиты и попыталась отвести ее руки от лица. Гита сопротивлялась, но Фарах победила. Она заглянула Гите в глаза, заставила посмотреть на себя. Разбитые скулы и нижняя губа уже запеклись у нее кровавой коркой, синяки вокруг глаз приняли зеленовато-желтый оттенок. Фарах явно шла на поправку.

– Нет, с нами все будет в порядке, Гитабен. Все будет отлично. Дело сделано. – Фарах встала; зашуршали траурные одежды. Она принялась прохаживаться туда-обратно по комнате, как весь день делала Гита, но ее мысли были заняты более практическими задачами. – Они уже забрали тело.

– Кто? – машинально спросила Гита.

Фарах махнула рукой:

– Кто-то из до́мов[66]. Все очень похоже на алкогольное отравление, потому что Самир блевал перед смертью, но я все-таки кремирую его как можно скорее, просто на всякий случай.

Гита с удивлением взглянула на Фарах. Раньше она не придавала этому значения, но сейчас до нее вдруг дошло:

– Ты же мусульманка!

– Ну и что? – пожала плечами Фарах. – Ты думаешь, мой пьянчуга был праведником? Можешь не сомневаться: если он не попадет в Джанну[67], то уж точно не из-за кремации. И в любом случае пусть горит синим пламенем!

Сама Гита не была слишком религиозной. Она ходила в индуистские храмы по большим праздникам, но у нее в доме не было уголка для пуджи[68], а что еще важнее, там никогда не бывало гостей, которые могли бы ее упрекнуть в отсутствии такового. Зато ее мать была искренне верующей. А может, и нет… может, это привычка заставляла ее каждый день зажигать в лампаде с топленым маслом фитилек, скрученный из хлопковой ткани, и перебирать зернышки джапа-малы[69], перечисляя мириад божественных имен, по одному на каждое зернышко…

Однако сейчас Гиту охватила тревога. Не потому, что некая высшая сила отныне будет ждать удобного момента, чтобы как следует покарать ее за содеянное, а потому, что она переступила некую мистическую черту. Потому, что возомнила о себе больше, чем до́лжно. Они с Фарах не только решили поиграть в богов, решающих судьбу смертных, но и теперь вот еще нарушили правила погребального ритуала. И почему-то ей казалось, что последнее хуже первого, потому что первое как раз можно было, приложив некоторые усилия и совершив пару моральных кульбитов, оправдать поведением Самира – его угрозами, пороками и домашним насилием.

– Что скажут люди?.. – начала она.

– Мы не можем позволить закопать его, – перебила Фарах. – Вдруг у кого-то потом возникнут сомнения в причине смерти? В «Си-Ай-Ди»[70] такое постоянно показывают – вдову покойного начинают подозревать задним числом в дхокебази[71], и все такие сразу: «Ой, нет, как же так, улики пропали!» А у нас тут – опа! – жертва-то мусульманин, значит, вдову удастся прижучить, потому что покойника можно выкопать обратно.

– Эксгумировать, – машинально поправила Гита.

– Ну, типа, да. Без разницы. По-любому, у Самира тут из родни никого не осталось, а сколько у нас всего мусульман в деревне? Трое было, минус один. Я что-то сомневаюсь, что Карем придет ругать меня за то, что я устроила Самиру неправильные похороны. – Фарах бодро пощелкала пальцами. – Да и если что, я всегда могу сказать, что в конторе подписали не те бумажки или что домы всё напутали. Вот видишь, Гитабен, нам осталось самое легкое. Самое трудное ты уже сделала.