Парини Шрофф – Королевы бандитов (страница 24)

И дело было вовсе не в том, что она вдруг обезумела от желания и у нее от проснувшейся страсти свело низ живота. Не в том, что ей пришлось столкнуться с собственной сексуальностью после пяти лет воздержания. Все было гораздо хуже. Гита, прильнув к легкой ладони ничего не подозревавшего Карема, должна была признать несколько ужасных фактов. Что она долгие годы жила с уверенностью в том, что перестала быть объектом желания для кого бы то ни было. Что, несмотря на этот первый факт, она все это время жаждала человеческих прикосновений. И что, несмотря на оба упомянутых факта, она ничего не могла изменить, живя в крохотной деревеньке, где ее имя смешано с грязью.

Поэтому она сама удивилась, когда вдруг оторвала ладонь Карема от своей щеки и поцеловала его.

Она почувствовала вкус табака, но свежего, и это было даже приятно. Он ответил открытым ртом – поцелуй был интимным, при этом безо всякого бесстыдства. В отличие от Гиты в Кареме не было робости, ни капли стеснения, словно его губы не отвыкли от поцелуев. И Гита удивилась еще и тому, как быстро она подладилась под его «стиль», копируя малейшие движения.

Карем погладил пальцем ее шею под самым ухом, прошептав:

– Какой же он дурак… Слепой идиот.

Поцелуй был великолепен, но Гита не настолько потеряла связь с действительностью, чтобы не прервать его вопросом:

– Кто?

– Рамеш.

Она отстранилась:

– Почему ты думаешь о Рамеше?

– Я не думаю. Ну, то есть сначала думал, но теперь…

Гита уже снова ощетинилась было, выставив защитные барьеры, и могла испортить все то, что даже не успело начаться. Они и раньше все время вспоминали Рамеша в отвлеченных разговорах, сейчас Карем всего лишь сделал ей еще один комплимент – так поступают нормальные люди, попыталась убедить себя она, обычные люди, не подавляющие свое либидо изо всех сил.

– Ладно, проехали. Все окей, – сказала она и продолжила поцелуй.

Гиту не заботило, что охватившее ее возбуждение – всего лишь результат опытных действий Карема, его давних успехов «по женской части», как сказала Фарах. Потому что она, Гита, пришла сюда именно за этим. Сейчас, касаясь его губ, она могла себе в этом признаться: ее привела к Карему жажда удовольствий, и ничего больше.

Гита часто задумывалась, как Пхулан, жертва систематического сексуального насилия, могла иметь после всего этого любовников. Оставив в прошлом трудное детство и мужа-абьюзера, эта женщина присоединилась к банде, чей атаман, мужчина из высшей касты, немедленно сделал попытку ее изнасиловать. Викрам, маллах, как и она, убил главаря, после чего стал ее любовником и мужем. Пхулан примкнула к его дакойтам[63], людям разного социального происхождения. Но даже среди разбойников кастовые различия неистребимы. Представители высших каст восстали против Викрама Маллаха и зарезали его, а семнадцатилетнюю Пхулан взяли в плен в своей деревне, избивали и насиловали поочередно, а потом, голую, водили на цепи по соседним поселениям, предлагая в пользование местным мужчинам. Через три недели она сбежала с помощью бандитов из своей касты, один из которых стал ее новым любовником. Они организовали собственную банду, состоявшую только из маллахов. В День святого Валентина Пхулан вернулась в ту деревню и щедро окропила ее кровью двадцати двух мужчин из высших каст. Наказанием за эту месть стало пожизненное заключение, и когда человек по имени Уммед Сингх помог ей обрести свободу, она стала его женой.

Гита думала, что каждый раз, когда Пхулан добровольно вступала в любовные отношения, ею руководили исключительно стратегические мотивы – она искала не столько любви, сколько защиты. Каждый новый мужчина спасал ее от ужасов прошлого. При таких обстоятельствах у нее фактически не было выбора. В мире, где принадлежность к женскому полу – это перманентный источник неприятностей, нет места для таких мелочей, как любовь. Но возможно, думала Гита, Пхулан видела в Викраме нечто большее, она отделяла его от тех, кто был до него, и доверилась ему по-настоящему. Возможно, в этом случае она нашла себе не сильного покровителя, а друга.

Гита была уверена, что заморозила в себе все чувства, но за долгое время они таким образом неплохо сохранились. И пусть она была уже совсем не такой, как прежде, все равно какая-то часть ее, прошлой, еще могла оттаять. Достаточно большая часть для того, чтобы понять мотивы и действия Пхулан.

Однако важно было сохранить все в тайне. Если от овдовевшего Карема все ждали, что он будет улаживать свои физические потребности где-нибудь за чертой деревни, и не стали бы его осуждать, то к ней, Гите, никто подобного снисхождения не проявил бы. Стоит людям в деревне узнать, что она живая женщина, а не чурел, на нее опрокинутся новые ушаты дерьма. Женщины начнут злословить с удвоенной силой, а мужчины выстроятся к ней в очередь с непристойными предложениями. Желая заручиться поддержкой Карема, она кое-как сумела выговорить в промежутках между страстными поцелуями:

– Никто не должен знать.

Губы Карема застыли.

– Что?

– Я хотела сказать… ну, сам понимаешь, деревенька у нас крохотная, а ты…

Он отстранил ее аккуратно, но решительно:

– Что я?

Трудно было взглянуть ему в глаза после того, что между ними случилось. Гите захотелось снова его поцеловать, чтобы избавиться от этой затаенной муки, от зрительного контакта. Она подалась к нему, хотела снова обнять – он ласково, но твердо удержал ее на расстоянии.

– Слушай, тебя никто не обвинит в непотребстве, для тебя это вполне естественно, ведь ты мужчина, но для меня…

– В непотребстве?

– Я о том, что ты делаешь в Кохре… – Она неопределенно помахала рукой. – Ну, или где-то еще.

– А что я делаю в Кохре?

– Сам знаешь.

– Работаю?

– Ага, точно. И еще чаккар и все такое. – Она замолчала и добавила: – Слушай, я тебя не осуждаю. Просто все это касается только нас с тобой. Больше никого не касается. Поэтому…

– Никто не должен знать?

Гита с облегчением вздохнула:

– Да.

Карем кивнул, потирая подбородок, на котором пробивалась щетина. Он смотрел куда-то мимо Гиты.

– Ты вообще сама-то понимаешь, Гитабен, до чего оскорбительно иногда себя ведешь, или тебе наплевать?

Голос Карема прозвучал так холодно и отстраненно, что Гита растерялась, пытаясь понять, что происходит, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией. Но она не понимала, как они пришли к этой точке и почему оказались именно в ней.

– Я пойду, – сказала Гита в надежде, что он ее остановит.

– Да.

Дорога от дома Карема до ее собственной входной двери показалась Гите мучительно долгой. Она мысленно корчилась в агонии, а Бандит скакал вокруг, такой довольный и беспечный, что ей хотелось разрыдаться от зависти. Несмотря на обвинение Карема в том, что она ведет себя оскорбительно, Гита сама чувствовала себя глубоко оскорбленной. И отвергнутой. Не говоря уж о том, что еще и полной идиоткой впридачу. Теперь она просто не сможет еще раз взглянуть ему в глаза. А избежать этого, собственно, будет нетрудно, решила Гита, потому что пока не открылся их с Фарах «клуб убийц», она почти и не встречала Карема в деревне.

Быть может, Фарах ни при чем, думала Гита, взяв Бандита на руки, чтобы хоть как-то успокоиться. Может, все дело в ней самой. Она просто не способна поддерживать отношения с людьми. С ней трудно общаться, да просто быть рядом. У нее такой токсичный характер, что она ведет себя ужасно, даже если ей самой кажется, что она старается быть любезной. Она отвадила от себя всех, оттолкнула Салони и Рамеша, чтобы в итоге оказаться одной в пустом доме и ломать голову над тем, почему же это она такая одинокая. Даже Карем – спокойный, терпеливый Карем, чей жизнерадостный настрой не в силах поколебать даже стайка неугомонных детей, – в конце концов не выдержал ее дурного характера.

Все-таки надо было ей родить ребенка, чтобы хоть кто-то в этом мире был вынужден оставаться с ней. Бандит тоже прозреет рано или поздно не только физически – и сбежит. Она мысленно дала псу обещание никогда не брать его на поводок. Он будет свободен, не уподобится ни козе на привязи, ни невесте с ошейником-мангалсутрой.

Гита была слишком поглощена жалостью к себе и не сразу заметила, что по ее щекам катятся слезы, а Бандит облизывает ей лицо.

Она ткнулась носом в его вонючую грязную шерсть.

– Да пропади оно все пропадом…

10

На следующее утро, пока Гита еще прокручивала в голове воспоминания о вчерашнем унижении, а за окном пронзительно звучали утренние бхаджаны, Бандит наконец съел вчерашнее кхичди. Гита внимательно наблюдала за ним, опасаясь, что его опять вырвет, но он встряхнулся и радостно погнался за ящерицей, скользя лапами вокруг стола с бусинами, стоявшего без дела, – в дополнение ко всем своим бедам она еще и работу забросила.

«Это уже совсем никуда не годится», – решила Гита, проводив глазами пса, который с разгона запрыгнул на ее постель.

Она проснулась с тупой головной болью, потому что заснула, устав рыдать в подушку, как какая-нибудь малолетка, скорбная несчастной любовью. Ну, хотя бы ее в этот момент никто не видел. Смотреть на себя в зеркало не было сил – опухшие глаза и губы служили двойным напоминанием о вчерашней ночи. Тогда Гита постаралась взглянуть на неприятные события в новом свете дня и пришла к выводу, что ничего такого уж страшного не случилось: сначала был поцелуй, потом ссора. За свою жизнь она получала удары побольнее, чем резкий отказ, и было бы куда хуже, если бы она попыталась поцеловать Карема, а он немедленно выставил бы ее за дверь. Тем не менее при мысли о новой встрече с ним Гите хотелось залезть под кровать с Бандитом, который скакал вокруг с такой непростительной беспечностью, что это казалось ей жестоким.