Парэк О'Доннелл – Дом в Вечерних песках (страница 56)

– Недееспособности? – презрительно фыркнула леди Ада. – Недееспособности? По-вашему, я недееспособна, инспектор? Слаба умом и здоровьем? Нет, брата заботила не моя недееспособность. Будь я просто душевнобольной или умалишенной, ему это было бы только на руку. Сразу же, как только умер отец, он поместил бы меня в психиатрическую лечебницу, и ему не понадобилась бы помощь полудюжины врачей, чтобы отстоять свои доводы. Он не терпел меня не из-за моей недееспособности – как раз напротив. Нейи спрашивает, узнал ли мой брат об этом – о моем особенном восприятии, как он выражался. Узнал, конечно, только вот как, ума не приложу. Мне казалось, мы с отцом были очень осторожны. Но я тогда была еще ребенком. Как знать, что он мог заметить или подслушать? В общем, пока отец был жив, он молчал. Брат всегда был чудовищем, завистливым негодяем, но отцу удавалось держать его в узде. Как только он умер…

Леди Ада внезапно умолкла, отведя взгляд.

– В доме двоюродного брата отца была одна юная служанка. Вероятно, он заметил мой восхищенный взгляд. Но он точно не знал, кто меня заворожил. Дом был большой, прислуги много. Ему не удавалось установить, кто она. Во всяком случае, на первых порах. Он начал открыто дразнить меня, обвинять в том, что я истеричка, сумасшедшая, ведьма. Но потом поменял тактику. Заявил, что он тоже это видит. Пытался описать, как она сияет, эта служанка, якобы излагал собственные наблюдения. Он добивался, чтобы я подтвердила его слова, чтобы его рассказ выглядел убедительным. И хотел точно знать, кто это. Я не отвечала, и он снова принимался изводить меня. Говорил, что это бредовые фантазии, что я психически ненормальная. Отцу это было известно, но он по доброте душевной потакал моим причудам. Ему была невыносима сама мысль, что он не понимает – что есть тайны, в которые он не посвящен. Он докажет мне, заявил брат, что это все лишь плод моего воображения. Докажет, что служанка – самый обычный человек. Я не знала, что он имел в виду и что задумал. Не знала, выяснил ли он, кто эта служанка. Но он, конечно же, выяснил. Вероятно, я проявила неосторожность. Должно быть, не сводила с нее взгляд, когда она была одна. После того как это случилось, он принес мне газету. Она заслужила не более двух-трех строк. Упала в канал в районе Паддингтонского рукава. Было сумеречно, пешеходная дорожка вдоль канала обледенела. Из воды ее выловили лодочники с пивоварни. Элис Коукс, 13 лет. Служила в Гауден-хаус в Мейфэре.

– Запиши все это, Блисс, – произнес Каттер спустя минуту после того, как сестра Страйта умолкла. – Вы не возражаете, леди Ада?

Она раздраженно затушила сигару.

– Пусть сержант достает свой блокнот и записывает за мной, раз уж он мастер в таких делах. Я рассказываю не ради собственного удовольствия.

– Ваш брат признался в убийстве, мадам? Открыто или косвенно?

– Он был жестокий человек, инспектор, и куда менее умный, чем мнил себя, но все же он был далеко не дурак. «Не повезло Гауденам, – сказал он. – Впрочем, им не составит труда найти другую служанку. В конце концов, что одна, что другая, разницы никакой».

Нейи тяжело вздохнул.

– Теперь мы начинаем прозревать. «Ты смотришь сквозь очки», – сказал Донн[44]. Знаете эти его строки? Когда смотришь сквозь очки, утверждал он, «мнишь, что важно – ничтожное». Разумеется, он вел речь о божественном, о том, что нам, ограниченным людишкам, очень мало об этом известно. «Но поднимись на башню – и вмиг поймешь: ты ложью увлеклась». Думаю, мы наконец начали взбираться на башню, хоть это тяжело и утомительно. Мы начинаем прозревать.

Октавия медленно повернулась на его голос. Испытала она не шок, а омерзение. Эльф устроился на скамейке в глубине домика. Сидел в томной позе, словно они случайно повстречались на летнем светском приеме в саду, однако затрудненное дыхание и частое постукивание пальцем по сигарете при стряхивании пепла свидетельствовали о том, что он нервничает.

– Не может быть, – произнесла Октавия. – Мы уехали на первом же кебе, какой удалось найти. Господин Альфред сказал, что следующего тебе, возможно, придется ждать более часа.

– Бедная красотка. – Эльф склонил голову. – Какая это неприятная для тебя неожиданность.

– Меня зовут Октавия. – Она не узнавала свой ломкий срывающийся голос. – Для тебя – мисс Хиллингдон.

– Как угодно, разумеется. Спешу вас утешить, мисс Хиллингдон, что я действительно до сих пор торчал бы в гостинице, если б положился на милость вашего господина Альфреда. Но человек в моей должности не удержался бы долго на службе, если б зависел от всяких там господ Альфредов. – Он помолчал. – Как лучше: всяких там или таких вот господ Альфредов?

– Почему? – спросила Октавия. – Все эти несчастные девушки. Почему?

– Ах, ну да. – Сев прямо, он бросил окурок и тщательно раздавил его носком ботинка. – Я все думал, много ли тебе известно. Он ведь забрал кое-что у Брауна, да? Наш приятель с поезда. Что ж, полагаю, пришло время рассказать тебе немного. Не желаешь присесть?

Эльф отодвинулся на край скамейки, церемонным жестом предлагая ей сесть рядом. Октавия попятилась и, прижавшись спиной к дверям, замотала головой. Он вздохнул, словно от усталости, и сунул руку в пальто. В первое мгновение Октавия, как ни странно, не узнала предмет, что он извлек. Потом щупальца страха оплели ее холодом.

Оружие. Пистолет. На вид такая безобидная вещица.

– Прости, – сказал Эльф. – Да, знаю, абсолютнейшая пошлость с моей стороны. И все же сядь, пожалуйста, будь умницей. Тебе несвойственно поднимать крик. Я уверен, мы обойдемся без вульгарных сцен.

Поглядывая в сад, Октавия медленно двинулась к нему по краю комнаты. Эльф держал пистолет с небрежностью опытного стрелка.

– Кого ты там надеешься увидеть, дорогая? Свою несчастную исчезающую сиротку? Увы, не брата. Полагаю, он нашел себе применение в качестве носильщика, и правильно сделал.

Октавия осторожно опустилась на скамейку и, держа руки по бокам, вцепилась в края сиденья. Она старалась не делать резких движений, дышала медленно и размеренно.

– Мой брат – офицер военно-морского флота, – произнесла она. – И лучше тебя во всех отношениях.

– Лейтенант, да. Замечательно. Сдал экзамен, как я слышал, лишь с третьей попытки. Зато ты блистала в Гертон-колледже[45] и очаровала пол-Лондона, заставив всех позабыть про твое происхождение. Между прочим, ты могла бы сделать блестящую партию, если б слезла со своего ужасного велосипеда. Все могло бы сложиться иначе.

– Я хочу знать зачем, – тихо сказал она. – Объясни зачем.

– Ну, что касается «зачем», об этом лучше было бы спросить у Страйта. Это он был истый энтузиаст, одержимый великими идеями. Но, боюсь, он уже ничего не скажет. Повесился ночью на воротах, как мне доложили. Я беседовал со здешними слугами, они давно выполняют наши поручения, были полезны нам во многих отношениях. Что до меня, я включился в игру на довольно позднем этапе. Многое из того, что я тебе рассказал, чистая правда. Я действительно служу в Министерстве внутренних дел, в одном из малоизвестных управлений. Секретных, так сказать. Сфера наших интересов – особые преступления, связанные с необычными явлениями. Опыты Страйта как раз из той области, что привлекает наше внимание. У меня к этому был чисто профессиональный интерес. Во всяком случае, поначалу.

– А потом? Что это были за опыты, как ты выразился? Что вам было нужно от тех несчастных девушек?

– А что нужно человеку, любовь моя? Жизнь. Возможность жить. И они, сияющие, это имели. Жизнь в избытке. В изобилии. Но они этого не ценили. Ты же сама видела, как живут эти люди. Первой у Страйта была юная горничная, если можно такое представить. Полагаю, ею он занялся из мести – девочка была любимицей его сестры, если ты понимаешь, о чем я, – и, думаю, он просто хотел получить то грубое удовольствие, что это создание могло предложить. Но он выжал из нее нечто большее. Жизнь, красотка. Переизбыток жизненной энергии, которая пропитала его существо, как некое тонизирующее снадобье. Поначалу эффект был весьма скромный, длился всего несколько дней, но он понял, что ему просто дали почувствовать вкус. И у него возникла идея: а нельзя ли как-то выделить этот энергетический субстрат – дистиллировать? Им-то, этим девушкам, он на что? Эта их особенность перспектив им не прибавляет. Если они даже не догадываются, каким бесценным богатством располагают, почему бы у них это не забрать? Что в том плохого?

– Что за особенность? О чем ты говоришь?

– Ты не слушаешь меня, красотка? Пусть эти жалкие девицы низкого происхождения, но они не такие, как все обычные смертные. Они наделены редким даром, если можно так выразиться, причудливой аномалией – избытком энергии души. И мы открыли способ извлекать этот излишек – и поглощать его. Точнее, Страйт придумал со своими подручными. Их метод, естественно, задокументирован и хранится в наших архивах, но сам я его механику никогда досконально не изучал. Особенно много энергии отдают те, кто имеет болезненную конституцию, ослаблен по той или иной причине, – это я усвоил. От этого они сияют ярче. Именно так это проявляется – в виде некоего сияния. Но сам я не способен его видеть. Да и Страйту это тоже не было дано, хотя он изготовил на заказ специальные приборы. Но мы выяснили, что есть люди, обладающие такой способностью. И научились использовать их. Тебе известно, что некоторые растения, отмирая, дают пышный цвет? Очевидно, чтобы были семена. Чтобы после них что-то осталось. Ну да ладно. В общем, Страйт нанял каких-то специалистов – еще до того, как учредил свою благотворительную организацию. Умно, да? Помнится, на него работал некий опальный медик из Эдинбурга, был усовершенствован некий химический реагент. Вроде смолы. Ее полагалось хранить в специальных сосудах, которые изготовил один мастер из Антверпена. За бешеные деньги, ты даже представить не можешь. При откупоривании флаконов смола эта превращалась в пар.