Паоло Малагути – Фумана (страница 3)

Петролио был слишком стар, а внучка слишком мала, чтобы пускаться в дальнее плавание; так они и застряли в Вольташирокко. И каждый раз, когда по весне иней покидал дамбы Канальбьянко и люди высовывали носы со своих подворий, находились желающие поспорить, что один или же одна из этих двоих, а то и оба вместе скопытились от холода, или голода, или от какой-нибудь хвори при их-то несуразном образе жизни.

Ан нет – год за годом они были вновь тут как тут: старик ходил и выспрашивал керосин, а девчонка сначала ездила на спине деда, а потом все время цеплялась за его черную мозолистую руку, как будто боялась, что ее у него украдут.

2. Как Фумана стала Фуманой

Девчонке предстояло стать пропащей сорвиголовой – в деревне все были в этом уверены, как в том, что март – месяц паршивый. Ничего удивительного: очаг да юбка делают женщину честной, а у дикарки не было ни того ни другого.

Она больше обреталась на улице, нежели дома, точь-в-точь как коровы летом, и всегда носила штаны из фустаньо[4], из-за которых смахивала на одного из тех оборванцев, что от скуки и злости швыряют камни в цыплят.

Петролио сам ее принарядил. Выудил штаны со дна старого сундука и подогнал, где надо, при помощи лески. Добавил шерстяную фуфайку на зиму и рубаху из хлопковой ткани на лето. А поскольку в этих краях зимой морозы суровые и кусачие, старик раздобыл промасленный, потрепанный табарро[5], в котором дыр было больше, чем материи, и выкроил из него накидку, а из остатков шерсти соорудил здоровенный колпак. Тот вышел таким чудным, что походил на шапки древних венецианских дожей.

На свое счастье, девчонка не знала, кто такие дожи, и едва ли слыхала о святом Аполлинарии, покровителе Вольташирокко, поскольку дед не брал на себя труд водить ее по воскресеньям к обедне. Так что маленькая бродяжка не обращала внимания ни на фасон колпака, ни на жалостливые взгляды, которые бросали на нее женщины, когда она проходила с дедом по улице.

Зато, едва научившись переставлять ноги, девочка показала, что ей до смерти хочется узнать, как устроен этот мир. Поэтому при любой удобной возможности она ускользала из дома и отправлялась куда-нибудь – то в деревню, то в засеянные поля, то к бесконечным топям лагун.

Петролио был начеку и, уходя, всегда запирал засов: внучка, хоть и коротконогая, бегала так, что загляденье – спасибо козьему молоку, поленте и мягкому, жирному маринованному угрю, которыми дед без устали пичкал малышку с тех пор, как у нее прорезались первые зубы.

Беда приходила зимой. В этой части света, где все переплелось – земля, море, река, – опускаются такие туманы, что стоят неделями. Иногда, в пору полнолуния, и вовсе не разберешь, день теперь или ночь: бледный перламутровый свет одинаков и ровен, так что либо держи в кармане часы, либо смирись и ложись спать, когда захочется, а поднимайся, когда проснешься. Тут и свихнуться недолго. Вдруг, например, ощутить внутри необъяснимое желание привязать себе камень на шею и броситься в По.

Из-за этих треклятых туманов Петролио в первые годы выбивался из сил, пытаясь уследить за внучкой. Ему даже приходило на ум посадить ее на цепь, как собаку, в особенности после того, как, вдобавок ко всему, малявка научилась самостоятельно отодвигать засов. И стоило деду задремать перед углями в очаге с потухшей трубкой, свисающей из морщинистых губ, или уйти на рыбалку – беглянка срывалась с места, а потом ищи-свищи в этом безбрежном море серых теней.

Накидывая табарро и зажигая фонарь, чтобы пробиться сквозь мглу, Петролио бранился на чем свет стоит – и в то же самое время молил душу своей дочери, чтобы та положила руку на голову непослушной девчонки, уберегла ее от колодцев, помойных ям, лютых ангуан[6], болотных змеев, зыбучих песков, венецианцев и всех прочих напастей, что исстари водятся в здешних краях.

Впрочем, ничего не случалось – вернее сказать, ничего дурного. Петролио всегда находил свою внучку. И как только видел перед собой ее раскрасневшиеся щеки и сверкающие глаза, желание отвесить ей оплеуху тут же проходило. Дед даже не ругался, просто хватал ее за шиворот, почти выдирая из сырой земли, взваливал на плечо или зажимал под мышкой и уносил прочь, не проронив ни слова.

Именно тогда девчонка и получила имя Фумана, что на здешних низинах означает «туман». История умалчивает о том, как ее звали прежде и кто придумал перекрестить – сам Петролио или другой из жителей Вольташирокко. Важно, что с тех пор для всех она была просто Фуманой.

Петролио находил очень странным, что внучка не боится темноты, а, наоборот, словно ждет первых дней осени, когда все утонет в тумане, чтобы снова сбежать неизвестно куда. Вскоре, однако, он перестал размышлять об этом, тем более что убедился на опыте: Фумана изучила берег Канальбьянко, поля и края больших лагун лучше любой охотничьей собаки и опасаться ей нечего.

К тому же, как понял старик со временем, она убегала не куда попало, а всегда шла вдоль дамбы, почти до самого Смергончино, и останавливалась на опушке леса графов Пападополи, в саму же чащу, под вечно сумеречную дубовую сень, заходить не решалась.

Он неизменно находил ее там – сидящую на сырой траве, похожую на камень, обросший мохом.

Фумана не перечила, когда Петролио приходил за ней. Разве что изредка шептала чуть слышно:

– Еще чуточку, деда.

Со своей стороны, Петролио ни разу не спрашивал у внучки, что, черт возьми, она находит приятного в том, чтобы теряться в тумане, и что ее там привлекает. Жизнь научила его простой истине: если можешь обойтись без лишних вопросов, лучше не задавай их.

И вот однажды – Фумане было тогда лет семь, не больше, Петролио мог бы поклясться, – подходя к тому месту, где он обычно ее находил, дед услышал в густом тумане два голоса. Один из них, само собой, внучкин. А вот другой – тоже вроде бы женский – показался старику незнакомым.

Ничего слишком странного, да? Странности начались, когда Петролио подошел к Фумане, потому что она сидела там, как всегда, в одиночестве. С ней были только пустая мгла влажного воздуха и, чуть поодаль, там, где начиналась роща Пападополи, легкий шелест листвы. И больше ничего.

Петролио мельком огляделся по сторонам, затем покосился на внучку. Та смотрела на него с обычным своим счастливым и безмятежным видом, разве что щеки у нее разрумянились посильнее обычного да глаза блестели чуть ярче.

Он тогда ни о чем не спросил. Да и не слишком удивился, в конце концов: старик и сам, когда ходил на ночную рыбалку по водным лабиринтам, то и дело видел странные огоньки, слышал крики животных, каких больше никогда в жизни не слыхал, а порой даже улавливал таинственные мелодии, словно где-то под водой играли на церковном органе.

Петролио этому даже не удивлялся – в крайнем случае осенял себя крестом и читал «Аве», благо совесть у него была более-менее чиста и спокойна.

Помимо побегов в туман, Фумана вела себя даже слишком хорошо для дикарки, выросшей без матери. Дом она не убирала – дед ее этому не учил. Зато весной, когда солнце начинало пригревать, стирала золой одежду и простыни на широкой пойме Канальбьянко – там, где река образовывала почти недвижную заводь с прозрачной водой. Люди исстари называли это место монашеской заводью.

Там Фумана стирала и отчищала все сразу, даже кастрюли, в которых дед разделывал рыбу, а потом мылась сама. Стягивала штаны из фустаньо и рубаху из хлопковой ткани, спускалась в теплую мелкую воду и терла себя пучками жесткой травы, сдиравшими грязь и старую кожу, наросшую за зиму.

Первые годы дед ходил вместе с ней. Это он показал внучке нужное место, научил полоскать простыни в воде и находить пучки той самой мыльной травы, как он ее называл. Но когда Фумане стукнуло десять, дед перестал провожать ее к монашеской заводи и начал наказывать, чтобы она хорошенько смотрела по сторонам, прежде чем купаться, – нет ли каких паршивцев в кустах.

Фумана росла точно на дрожжах. Штаны из фустаньо Петролио перешивал уже невесть сколько раз, да еще прикупил новую рубаху с фуфайкой, но и этого внучке хватило всего-то на пару лет.

Если посмотреть издали, Фумана все еще походила на парня. Юбок она отродясь не носила: в доме у деда такого добра не водилось, к тому же он считал их неудобными и опасными при той жизни, что вела эта непоседа.

Одни только черные волосы выдавали с первого взгляда, что Фумана – девчонка. Старик никогда не стриг огромную гриву курчавых кудрей, это было единственной прихотью внучки. Долгими зимними вечерами она сидела у окна и пыталась распутать пальцами эту копну. А однажды, пока дед не видел, попробовала смазать волосы жиром угря, после чего целый день просидела с головой, смоченной разведенным уксусом. Еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, Петролио ходил по лачуге и строго ворчал:

– Что за глупость – перевести зазря столько жира! Попробуй-ка появиться на людях в таком виде; все мухи от Каванеллы до Остильи слетятся на твою голову. И молись, чтобы уксус отмыл этот ужас, не то придется обрить тебя налысо, словно каторжника из Кьоджи или какого-нибудь чесоточного.

Конечно, если посмотреть Фумане прямо в лицо, можно было увидеть ее глаза – глубокие, черные, кожу – шелковистую, белую, до странности бледную для той, кто все время на воздухе, и улыбку, всегда готовую появиться на маленьких пухлых губах, напоминающих ягоды рускуса, алеющие на свежевыпавшем чистом снегу.