Паоло Малагути – Фумана (страница 5)

– Дело ли, не знаю. Но и неправильным мое поведение не назвать, святой отец.

Дон Джелиндо только-только успел отдышаться после велосипедной поездки в черной сутане под лучами летнего солнца, но при этих словах у него на шее вздулись вены, а лицо вновь побагровело.

– Как это «неправильным не назвать», сын мой? Как? Девушка – речь ведь идет о девушке! Которая и так уже выросла без материнского утешения… Ну, это ладно… И которую ни разу не видели в церкви… И это можно бы пропустить! Но сначала она бегает по полям одичавшая, хуже цыганки! А теперь ты еще и таскаешь ее с собой рыбачить в долине? Кем, по-твоему, вырастет эта бедняжка, старый ты хрыч?

Петролио ожидал чего-то подобного, и выходка дона Джелиндо его в общем-то не задела, разве что слегка позабавила. Не прошло и месяца с тех пор, как он впервые взял Фуману на рыбалку: кто-то, должно быть, видел, как они возвращались домой на рассвете, и этот кто-то, должно быть, счел своим долгом пойти и выложить все священнику.

– Святой отец, я стар и знаю только одно ремесло, – буркнул Петролио, кивнув на кастрюли, в которых мариновался улов прошлой ночи. – Мне оно кажется честным. Да и святой Петр был рыбаком.

Священник, поняв, что лобовой атакой тут ничего не добьешься, сменил тактику и попытался вразумить старика. Заговорил о том, что Фумана еще ребенок, но скоро станет женщиной, а тогда…

– Тогда и подумаю, как настанет время! – рявкнул старик.

Его резкий тон, нахмуренные брови и выражение лица заставили дона Джелиндо серьезно кивнуть, поспешно благословить хозяина сквозь густой кухонный чад и быстро выйти вон, пробормотав себе под нос: «Слава Иисусу Христу». Петролио ответил: «во веки веков, аминь», но священник уже давил на педали по пыльной белой дороге вдоль дамбы.

И все бы хорошо, однако разговор долго потом не отпускал старика. Словно кусок, застрявший в горле, – ни проглотить, ни выплюнуть. В конце концов, святоша не так уж и неправ, если рассудить. Да, в общем, придется же когда-нибудь умирать. Или Фумана однажды… Ну и как оно будет? Найдется ли мужчина, готовый жениться на ней – выросшей вот так, как трава у забора?

Время от времени старик задумывался об этом, но потом насущные заботы отвлекали его. Вот и сейчас, благодарение Богу, Фумана вбежала на кухню, чтобы извиниться за опоздание: она задержалась у сына Джобасси, в их доме родился новый теленок, а еще приятель показывал ей цыплят, а потом затащил на голубятню – проверить гнезда… Петролио смерил ее необычно долгим взглядом, но все же позволил серебристому потоку быстрых и радостных внучкиных слов унести и смыть с души все тревоги.

Потом отправил ее мыть руки над тазом – колокола давно прозвонили «Ангелус», пора было садиться за стол.

Визит дона Джелиндо был подобен летней грозе, что нарушает череду безоблачных дней. Петролио обманывал себя, что все уладится само собой, и продолжал жить как прежде. Он ходил на рыбалку с Фуманой после заката, и они оставались на воде до двух, а порой и до четырех утра.

Долина Моченига стала их вторым домом, но случалось, что, поднимаясь по канавам и протокам, Петролио водил Фуману и в долину Веньеру, и в Сагреду, и в Риторту… Придя домой, Фумана валилась на постель и лежала не шевелясь до самого полудня. Петролио же, которому хватало нескольких часов сна, вставал в восемь – солить, сушить, мариновать добычу, в зависимости от сезона и улова.

Фумана схватывала все на лету, и через три месяца Петролио, хоть он никогда в этом не признался бы, по ночам приходилось выкладываться по полной: у девчонки был глаз канюка и кошачья прыть. Иногда она замирала надолго с острогой, занесенной над головой, поставив правую ногу на узком носу сандоло. Стояла не шелохнувшись, как будто болотная ангуана наслала на нее порчу. А потом вдруг острога летела вниз, и Фумана, довольно улыбаясь, доставала добычу.

С самого начала Петролио приметил в ее движениях одну странность, которой не мог объяснить, потому что ничему такому девочку он не учил. Снимая с остроги еще трепещущую рыбу, Фумана быстро подносила ее к губам и тут же опускала в ивовую корзину на дне сандоло.

Петролио плохо видел, что она делает, – отчасти из-за тусклого света лампы, отчасти потому, что девочка стояла к нему спиной, а ее густая копна кудрей сливалась с темнотой. Но что-то там явно происходило.

Старик терпел сколько мог. И наконец, однажды ночью на исходе лета, медленно подталкивая сандоло к дому, не выдержал:

– Что ты там делаешь с рыбами каждый раз?

Фумана полулежала на носу, ничком на мешке из пеньки, свесив руку за борт и пропуская между пальцами теплые тихие волны. Она слегка развернулась, посмотрела на него ясными и честными детскими глазами и просто ответила:

– Я говорю им спасибо за то, что они разрешили себя поймать.

Петролио спорить не стал, но долго потом переваривал услышанное. Для него подводная живность представляла собой всего лишь еду. Если он старался ловить только правильную рыбу и только в правильное время, то не потому, что жалел, а из тех же соображений, которые заставляют крестьянина срывать спелый плод, а незрелый оставить на ветке.

Откуда же у внучки взялась эта жалость, эта привычка – благодарить рыбу? Скажи такое дону Джелиндо – тот, пожалуй, еще и благословил бы девчонку за то, что она обращается со зверьем как с добрыми христианами.

Старик дожил до своих лет потому, что научился не забивать себе голову лишними мыслями. Вернувшись домой, он больше об этом не думал. Однако в глубине души чувствовал: странность внучки (обычное ребячество, на посторонний взгляд) связана с давним случаем, когда дед услышал беседу внучки с кем-то неизвестным в тумане, а потом никого не увидел.

Старик твердо усвоил: когда ответы опаснее вопросов, лучше оставить все по-прежнему и помалкивать.

После визита дона Джелиндо никто больше не являлся им докучать. Правда, когда они ходили в Адрию продавать рыбу, люди часто указывали на девчонку с ухмылкой, которая не оставляла сомнений в том, о чем они судачат.

Фумана пребывала еще в том счастливом возрасте, когда на подобные вещи не обращают внимания. Ну, а Петролио – старый, но жилистый и сухопарый, – если уж кто-то откровенно гоготал у него под носом, задумчиво доставал длинный узкий нож, которым разделывал рыбу, и, будто рассуждая сам с собой, задумчиво говорил, что рыбу хотя бы съедаешь, когда ее потрошишь, а вот если нанизать кишки на нос надоедливому болвану – придется потом тащиться на каторгу, и все удовольствие.

Обычно болван понимал столь прозрачный намек и убирался восвояси.

Но однажды утром все пошло иначе. Закончив торг на площади у кафедрального собора Святых Петра и Павла, Петролио отправил Фуману к насосу за двумя ведрами воды – сполоснуть прилавок перед уходом. Та послушалась и пошла. У насоса она увидела девочку примерно своих лет – неизвестно чью дочку, которая тоже набирала воду, с остервенением поднимая и опуская длинный изогнутый рычаг из темного металла.

Незнакомка оглядела Фуману и, дождавшись паузы, подала голос:

– Я знаю, кто ты. Та самая рыбачка, которая одевается как мужик.

Фумана внимательно обдумала услышанное, рассмотрела девочкину длинную голубую юбку и белый передник, а потом, улыбнувшись, ответила:

– Да, это я.

Девочка не ожидала такой реакции и решилась добавить:

– Моя мама говорит, что ты никогда не найдешь себе мужа, если будешь так жить.

Потом она осторожно приблизилась и сразу же отпрянула, сморщив нос.

– Впрочем, как ни вырядись, кто подберет такое сокровище? Чем это от тебя разит?

Живя с Петролио, Фумана не слишком натренировала свои ораторские способности. Она поняла, что девочка ее оскорбила (правда, непонятно зачем), и хотела бы ответить как следует, но от внезапно нахлынувших злости и стыда у нее перехватило дыхание. Не придумав ничего лучше, рыбачка развернулась и пошла обратно к деду – с пустыми ведрами.

По дороге Фумана торопилась переваривать две новости, от которых ей стало хуже, чем от самого оскорбления: во-первых, запах ее родного дома окружающие воспринимают как вонь; а во-вторых, в жизни каждой девушки, видимо, рано или поздно должен появиться мужчина, который ее «подберет».

Когда Петролио спросил, почему она не принесла воды, Фумана не выдержала и разрыдалась посреди площади. День уже клонился к вечеру, так что слышали ее немногие, да и те не стали бы вслушиваться.

Петролио, как ни старался, едва понимал беспомощный лепет внучки среди горестных всхлипов. Наконец с грехом пополам разобрал, что речь о рыбе и о мужьях. И если по поводу рыбы он еще мог бы сказать пару умных слов, то про мужей не знал ровным счетом ничего – вернее, сама мысль завести с внучкой беседу в подобном роде пугала его сильнее, чем угроза внезапной бури во время ловли.

Дед вытер ей глаза шершавыми пальцами, сказал (чуть более сердито, чем собирался): мол, незачем так распускаться на людях, велел сейчас же взять себя в руки. А потом решил пустить дело на самотек, надеясь, что когда буря утихнет, Фумана и сама забудет обо всех этих глупостях.

Старик надеялся зря. Ему пришлось вернуться к этой теме в тот же вечер, когда, по случаю подходящей луны, они собрались на рыбалку.

– От нас дурно пахнет, деда?

Фумана не стала ходить вокруг да около. Петролио мысленно поблагодарил своего ангела-хранителя за то, что внучка не пошла сразу с козырей, не спросила о муже. Хоть немного времени, чтобы приготовиться.