Паоло Бачигалупи – Дети Морайбе (страница 53)

«Я прыгнула. Прыгнула».

Адреналиновый шок, смесь ужаса и амфетаминовой эйфории. Ее трясет – характерная дрожь пружинщиков. Все внутри закипает, накатывает слабость. Прижавшись к стене, она впитывает прохладу камня.

«Воды. Льда».

Сдерживая дыхание, Эмико пробует расслышать, где сейчас преследователи, но в голове шум и туман. Далеко ли уже убежала? Сколько пролетов осталось позади?

«Продолжай идти. Вперед!» – приказывает она себе и тут же падает.

Пол холодный. Воздух, вырываясь из легких, царапает горло. Ее топ разорван, на руках и плечах кровавые ссадины от стекла. Эмико вытягивает руки, растопыривает пальцы и прижимает ладони к камню – хочет впитать прохладу. Глаза закрываются.

«Вставай!»

Но сил уж нет. Еще одна попытка заставить сердце стучать тише, расслышать погоню, но трудно даже дышать. Ей так жарко, а пол такой холодный.

Девушку хватают – кто-то вскрикивает, – бросают, хватают снова. Кругом белые кители. Ее тащат вниз по лестнице, бьют, снова орут, но она благодарна этим людям, потому что знает – скоро окажется на улице посреди вечерней прохлады.

Их слова пролетают мимо ушей, Эмико ничего не понимает; все вокруг – лишь неясные звуки и жаркая головокружительная темнота. Говорят не по-японски – значит, дикари, никто из них не идеален, как…

Внезапный поток воды заставляет ее закашляться, еще один заливает рот и нос.

Девушку трясут, бьют, что-то кричат в лицо, спрашивают, требуют ответов, потом хватают за волосы и суют лицом в ведро с водой – хотят покарать, утопить, убить, а у нее в голове лишь одно: «Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо». Ученые сделали ее идеальной: еще минута – и пружинщица, которую сейчас бьют и оскорбляют, остынет.

22

Белые кители повсюду: проверяют документы, патрулируют ночные рынки, конфискуют метан. Дорога через город заняла у Хок Сена несколько часов. По слухам, всех малайских китайцев поместили в башни к желтобилетникам и вот-вот отправят кораблями на юг, обратно за границу, на милость зеленых повязок. Осторожно пробираясь тесными переулочками домой к драгоценностям и банкнотам, он жадно ловит каждый негромкий разговор, а вперед на разведку отправляет Маи – ее местный говор не вызовет подозрений.

Уже темнеет, а до цели по-прежнему далеко. Украденные из «Спринглайфа» деньги лежат в сумке тяжелым грузом. Ему то кажется, что Маи сдаст его кителям в обмен на часть награбленного, то он видит в ней свою дочь, которую надо защитить от грядущей беды.

«С ума схожу – надо же спутать глупую тайскую девчонку с собственным ребенком».

И все же Хок Сен доверяет этому хрупкому подростку, чьи родители были фермерами-рыбаками, и надеется, что Маи, которая оставалась ему преданной, даже когда он начал терять влияние на фабрике, не предаст и теперь, когда его преследуют.

Стало совсем темно.

– Почему вы боитесь? – спрашивает Маи.

Старик пожимает плечами: ей не понять – слишком уж мала, – насколько запутанная сложилась ситуация. Для нее это пусть и жуткая, но всего лишь игра.

– В Малайе, когда смуглые люди напали на желтых, происходило то же самое – все мгновенно переменилось. Откуда ни возьмись – религиозные фанатики: на головах зеленые повязки, в руках мачете… Так что осторожность совсем не помешает.

Он выглядывает из укрытия и тут же ныряет обратно: неподалеку белый китель клеит на стену очередную фотографию в черной рамке. Бангкокский тигр. Джайди Роджанасукчаи, который сперва пал так стремительно, а теперь так же быстро, как птица, становится святым. Хок Сен хмурит брови – вот она, политика.

Человек уходит, и старик снова выглядывает на улицу. Вечерняя, пусть и относительная прохлада понемногу выманивает людей из домов. Во влажном полумраке горожане идут кто за покупками, кто ужинать к любимой тележке с сом тамом. В свете официально разрешенных метановых фонарей белые формы отливают зеленым. Эти ходят группами, как шакалы в поисках раненой дичи. Перед домами и магазинчиками стоят небольшие алтари в честь Джайди: фотографии обрамлены бархатцами, горят свечи – знаки сплоченности, мольба людей защитить их от ярости кителей.

По национальному радио – обвинительные речи. Генерал Прача, старательно избегая имен, говорит, что королевство необходимо защитить от тех, кто жаждет его краха; в заведенных вручную приемниках голос будто жестяной. Продавцы, домохозяйки, нищие, дети – смуглая кожа празднично мерцает в зеленоватых отсветах. То тут, то там среди шелеста пасинов и бряцанья упряжи в руках одетых в красное с золотом погонщиков мегадонтов светлыми пятнами ходят белые кители – глядят сурово и ищут любой повод сорвать злость.

– Проверь-ка, безопасно ли там, – подталкивает Хок Сен девушку.

Маи возвращается минуту спустя, взмахом руки зовет за собой, и они снова прокладывают себе путь сквозь толпу, которая выдает присутствие кителей тишиной: смех влюбленных парочек стихает, дети перестают бегать, лица смотрят в землю.

Идут по ночному рынку. Кругом свечи, сковороды с лапшой, тени чеширов.

Впереди кричат. Маи мчит вперед на разведку, тут же прибегает назад и тянет старика за собой:

– Кун, идемте скорее, пока они отвлеклись.

Группа белых кителей стоит возле своей жертвы: у тележки, схватившись за разбитое колено, лежит старая женщина, дочь пробует поднять ее на ноги. В зеленоватом метановом свете среди лужиц острого соуса, ростков фасоли и лайма блестят, как бриллианты, осколки стеклянных поддонов, где хранились продукты.

– Давай-ка, тетушка, показывай – у тебя тут должны быть еще деньги. Думала, сможешь нас подкупить, а сама жжешь топливо, за которое налоги не платила, – говорят кители, ковыряясь дубинками в завалах.

– За что? Что мы вам сделали?! – кричит дочь торговки.

Один из мужчин смотрит на нее презрительно.

– За то, что принимали нас как должное, – говорит он, снова бьет старуху по колену – та воет, дочь прикрывает голову руками – и командует своим: – Их газовый баллон – к остальным. Нам еще три улицы обходить. – Потом оборачивается, обводит взглядом притихшую толпу. Хок Сен обмирает.

«Стой спокойно. Без паники. Главное – молчать, тогда не заметит».

– Все видели? А теперь расскажите своим друзьям. Мы вам не псы, которых надо кормить объедками. Мы тигры. Бойтесь! – усмехнувшись, говорит белый китель и взмахивает дубинкой. Люди бегут врассыпную, а с ними и Хок Сен с Маи.

В соседнем квартале старик прислоняется к стене и тяжело дышит. Город стал сплошным кошмаром, опасность теперь – за каждым углом. Неподалеку похрипывает приемник. Передают новости: доки и фабрики закрыты, проход в прибрежные районы только по пропускам.

У старика по спине пробегают мурашки: история повторяется, снова вокруг встают стены, а он застрял в городе, как крыса в западне. Хок Сен усилием воли гасит приступ паники. Пока ничего неожиданного, хотя есть и непредвиденные обстоятельства. Сейчас первым делом – дойти до дома.

«Бангкок не Малайя. В этот раз ты готов».

Вскоре возникает знакомый запах трущоб, уже видны хибары Яоварата. Старик с девушкой шагают по узким переулочкам мимо людей, которые Хок Сена не знают. Он снова душит в себе наплыв страха: если кители припугнули здешних крестных отцов, то тут тоже стало опасно. Потом открывает непослушную дверь в свою лачугу и приглашает Маи войти.

– Ты хорошо поработала. – Хок Сен запускает руку в сумку и вытаскивает большой комок краденых купюр. – Захочешь получить еще – приходи завтра.

Девушка ошеломленно глядит на богатство, которое ей отдают с такой легкостью.

По уму, стоило бы ее удавить – так она точно не станет нападать ради остальных денег. Хок Сен отгоняет эту мысль. Все-таки Маи проявила преданность, а доверять хоть кому-то надо. К тому же она тайка – теперь, когда шкура желтобилетника и чешира стоят одинаково, это полезная компания.

Девушка сует деньги в карман.

– Дорогу отсюда сама найдешь?

– Я ж не желтобилетница, мне-то чего бояться? – замечает она с ухмылкой.

Хок Сен отвечает ей улыбкой, а сам думает: когда жгут поле, где зерна, а где мякина, никто уже не разбирает.

23

– Проклятый Прача! Проклятые кители!

Карлайл – грязный и небритый – бьет кулаком по балконным перилам. Он уже неделю не может попасть к себе в «Викторию»: в район фарангов никого не пускают. Его одежда в тропическом климате быстро поистрепалась.

– Якорные площадки закрыты, шлюзы – тоже, на причалы нельзя. Чертовы белые кители! – Он заходит обратно в комнату и наливает себе выпить.

Его раздражение только веселит Андерсона.

– Говорил я – не дразни кобру.

– Да не дразнил я! Это кого-то в министерстве торговли осенило, вот и устроили бардак. Чертов Джайди! – бесится Карлайл. – Могли бы и сообразить, что выйдет боком.

– Думаешь, Аккарат?

– Он не такой дурак.

– Это не важно. – Андерсон приветственно поднимает стакан с теплым виски. – Уже неделя, как все закрыто, а белые кители, похоже, только входят во вкус.

– Вот только не делай такое довольное лицо, – шипит Карлайл. – У тебя ведь тоже неприятности.

– Откровенно говоря, я не очень переживаю. От фабрики был свой толк, теперь его нет. – Андерсон отпивает виски и продолжает, чуть подавшись вперед: – Сейчас я хочу знать: Аккарат в самом деле так хорошо подготовился, как ты говорил? – Он кивает в сторону города. – Потому что ему, похоже, не хватает сил.