Паоло Бачигалупи – Дети Морайбе (страница 55)
– Со мной поступите, как с Джайди?
– Вот сколько мы уже знакомы? – улыбается Наронг. – Сколько лет я забочусь о твоей семье? Ты нам как дочь любимая. Ни за что не стал бы тебя обижать. Мы же не такие, как Прача. – Он протягивает ей пухлый конверт и ненадолго замолкает. – Скажи, как уход Тигра повлиял на ваше ведомство?
– А разве не ясно? – Она кивает в сторону доносящегося с улицы шума. – Генерал в ярости. Джайди был ему как брат.
– Говорят, он хочет напасть на само министерство торговли. Может, даже сжечь его.
– Само собой, хочет. Если бы не Торговля, проблем у нас было бы в два раза меньше.
Конверт все еще лежит между ними. Конверт, хотя вполне могло бы быть и сердце Джайди. Проценты, набежавшие на давний вклад в месть.
«Прости, Джайди. Я пыталась тебя предупредить».
Наронг наблюдает за тем, как она перекладывает деньги в сумку на поясе. У этого человека даже улыбка хищная. Его волосы гладко зачесаны назад. Сидит совершенно неподвижно и вселяет совершенный же страх.
«Вот с какой породой ты разве только не породнилась», – вдруг звучит у нее в голове.
Канья вздрагивает – словно это Джайди сказал; та же интонация, та же жесткая насмешка – осуждение, но шуткой. Санук никогда его не оставлял.
«Я не такая, как вы».
И снова, будто с ухмылкой: «Знаю-знаю».
«Раз знали, почему просто меня не убили?»
Ответа нет.
Из трескучего приемника все еще звучит матч по муай-таю. Чароен и Сакда – интересная встреча, но то ли мастерство первого резко выросло, то ли второму заплатили за проигрыш. Канья в этот раз ошиблась. Бой покупной – даже отсюда заметно. Видимо, Навозный Царь решил проявить интерес к рингу. Она делает недовольное лицо.
– Неудачный бой? – спрашивает Наронг.
– Всегда не на тех ставлю.
– Вот почему полезно получать нужную информацию как можно раньше, – смеется он и протягивает ей обрывок листка.
Список имен.
– Это всё друзья Прачи. Даже генералы есть. Он опекает их, как кобра – Будду.
– И представь, как они удивятся, когда генерал пойдет против них, начнет нападать, портить жизнь, даст понять, что игры кончились, что теперь министерству не важно, кто нарушает закон. Никаких больше родственников, друзей и договоров по-приятельски. Все увидят, как министерство природы встает с колен.
– Хотите рассорить Прачу и его союзников, настроить их друг против друга?
Ее собеседник только молча пожимает плечами. Канья доедает лапшу и, понимая, что больше указаний не будет, встает.
– Мне пора. Мои ребята не должны заметить нас вместе.
Наронг кивком отпускает ее. Под разочарованное гудение людей у приемника – Сакда спасовал перед невесть откуда взявшимся боевым духом Чароена – она выходит из лавочки.
На углу в зеленоватом свете метанового фонаря Канья поправляет форму и замечает на кителе пятно – след сегодняшнего погрома. Морщась от омерзения, она пробует его оттереть, потом достает листок, полученный от Наронга, и заучивает имена.
Все эти мужчины и женщины – ближайшие друзья Прачи, которым теперь придется не легче, чем желтобилетникам в башнях, не легче, чем жителям той деревушки на северо-востоке, которых генерал бросил на голодную смерть, когда сжег их дома.
Непростое дело, но в кои-то веки справедливое.
Она сминает бумажку.
«Вот так мир и устроен: глаз за глаз, пока все не умрем и чеширы не сбегутся пить нашу кровь».
Канья размышляет о том, действительно ли раньше жилось лучше, на самом ли деле был золотой век нефти и техники, когда решение одной проблемы не порождало другую. Она проклинает тех, прежних фарангов – калорийщиков с их неуемными лабораториями и тщательно сконструированными сортами растений, которые должны были накормить весь мир, с их новыми версиями животных, что стали бы работать куда эффективнее, потребляя меньше калорий; проклинает все эти агрогены и пур-калории, которые обещали дать человечеству пищу, но всякий раз находили повод отложить изобилие.
«Простите меня, Джайди. Простите меня за то, что я сделала с вами и вашей семьей. Я никак не хотела вам навредить. Знай я, чего будет стоить борьба с жадностью Прачи, и не подумала бы переезжать в Крунг-Тхеп».
И она, вместо того чтобы идти к своей команде, шагает в храм. Небольшое окрестное святилище: несколько монахов несут службу, да мальчик с бабушкой сидят перед сверкающей статуей Будды. Больше никого. Канья покупает у ворот немного благовоний, входит внутрь, поджигает их, опускается на колени, потом, держа дымящиеся палочки у лба, трижды поднимает их в знак почитания триратны – Будды, даммы, санги[78] – и молится.
Сколько зла она уже сотворила? Сколько дурных поступков надо искупить, исправляя камму? Кого было важнее чтить: Аккарата, обещавшего восстановить равновесие сил, или Джайди, ее приемного отца?
Когда в твою деревню приходит человек и предлагает тебе пропитание, жизнь в городе, деньги на лечение кашля твоей тети и на виски дяде и при этом даже не требует взамен твое тело – чего еще желать? Есть ли лучший способ купить твою преданность? Каждому нужен покровитель.
«Да встретятся вам в новой жизни друзья надежнее, чем в прежней, верный боец. Простите меня, Джайди. Быть мне миллион лет призраком за свои проступки. Да родитесь вы в месте лучшем, чем это».
Она встает, делает ваи в сторону Будды, выходит из храма и, стоя на ступенях, смотрит на звезды. Канья думает, отчего камма так страшно повернула ее жизнь, и закрывает глаза, сдерживая слезы.
Вдали с треском вспыхивает здание. В том районе сейчас больше сотни ее человек – дают всем понять, что с законом шутки плохи, что закон, вроде бы безвредный на бумаге, – очень неприятная вещь, когда от него нельзя откупиться взяткой. Люди об этом уже позабыли.
Внезапно накатывает усталость. Канья отводит взгляд от места, где идет расправа. Хватит с нее на сегодня крови и копоти, парни сами знают свое дело. К тому же дом совсем близко.
– Капитан Канья!
В дом льется тусклый утренний свет. Она приоткрывает глаза и спросонья не сразу вспоминает последние дни и то, кем теперь стала.
– Капитан! – зовут в затянутое сеткой окно.
Канья встает с постели и подходит к двери.
– Кто там? В чем дело?
– Вас требуют в министерство.
Она приоткрывает дверь, берет у молодого посыльного письмо, снимает печать и читает.
– Надо же – из карантинного управления.
Юноша кивает:
– Это была добровольная обязанность, которую капитан Джайди… – Тут он прикусывает язык. – Генерал Прача просил всех, кто с ним работал…
– Да, понятно.
Она вспоминает истории о первых эпидемиях цибискоза, и у нее мурашки пробегают по спине. Джайди рассказывал, как он вместе со своей командой боролся с заразой: сердце уходило в пятки, и все гадали, кто из них умрет еще до конца недели. Рассказывал, как, страшно боясь подцепить болезнь, но не покладая рук, жгли целые деревни – дома, ваты, статуи Будды, как монахи пели молитвы среди пламени и призывали на помощь духов, а на земле лежали люди, которые захлебывались жидкостью, вытекавшей из разорванных легких. Карантинное управление. Канья дочитывает до конца и коротко кивает посыльному:
– Хорошо.
– Ответ будет?
– Нет, мне все ясно. – Она осторожно, будто скорпиона, кладет конверт на стол.
Юноша отдает честь и сбегает по ступеням к велосипеду. Канья, задумавшись, медленно прикрывает дверь. Письмо сулит ужас. Видимо, это ее камма, ее расплата.
Вскоре капитан уже вовсю крутит педали, направляясь в министерство. Мимо бегут зеленые улицы, мосты над каналами и широкие проспекты, построенные когда-то в расчете на пять полос бензиновых машин, а теперь свободно вмещающие стада мегадонтов.
Перед карантинным управлением ее заставляют пройти еще одну проверку, после чего наконец разрешают доступ в комплекс.
Вентиляторы в компьютерах и кондиционерах гудят, не умолкая ни на секунду. Здание будто дрожит от сжигаемой в его недрах энергии: больше трех четвертей положенной ведомству нормы угля уходит на мозг карантинного управления, который занят предсказанием генетических изменений, требующих вмешательства министерства.
За стеклянными стенами помигивают зеленые и красные индикаторы серверов, которые, сжигая энергию, тем самым и топят, и спасают Крунг-Тхеп. Канья идет по коридорам вдоль кабинетов, где за огромными яркими экранами сидят ученые и исследуют генетические модели. Ей кажется, что от того количества угля, которое сгорает ради одного только этого здания, даже воздух тут насыщен энергией.
Карантинное управление возникло лишь после долгой серии операций и неожиданных союзов, которые позволили королевству освоить нужные технологии. Были фаранги, за большие деньги доставленные в страну, были иностранные специалисты, что, словно вирусом, заражали остальных своими знаниями, идеями преступного взлома генов, умениями, которые помогали тайцам выживать и противостоять эпидемиям.
Некоторые из тех людей стали такими же народными героями, как Аджан Ча, Чарт Корбджитти[79] и Себ Накхасатхиен, некоторые – бодхи, духами – хранителями королевства.
В углу внутреннего двора стоит домик духов, внутри две маленькие статуэтки: учитель Лалджи, похожий на щуплого иссохшего аскета-саддху, и святая Сара, покровительница «Агрогена», – неразлучные бодхисатвы, мужское и женское начала, разбойник и взломщица генов, вор и созидательница; возле них – несколько палочек-благовоний, блюдце с едой и неизменный венок бархатцев. Когда бушуют эпидемии, здесь ученые беспрестанно читают молитвы, надеясь найти верное решение.