Паоло Бачигалупи – Дети Морайбе (страница 111)

Темное тело старика шевельнулось. В его руке блеснул крюконож.

– Пашо. Пашо из Кели.

– Да, дед.

– Должно быть, твоя мать довольна.

– Да.

Дед усмехнулся и закашлялся.

– Безмозглая баба. Вечно заламывает руки, звеня своими браслетами. Наверное, уже ищет тебе пару. – Он снова засмеялся. – Надо полагать, считаешь себя важной персоной, раз смог запомнить десять тысяч стишков?

– Нет.

Голова старика дернулась в сторону висевшей на стене фотографии.

– Да неужели? Твоя слава тебя опередила.

Рафель повернулся к снимку. На нем он стоял в одеждах пашо рядом с главой пашо Кели и улыбался. Его кожу испещряли свежие татуировки, еще темные и четкие. Татуировки старика потускнели и затерялись в складках кожи, словно знание глубоко ушло в сущность старого пашо.

– Я не прошу от людей поклонения, – сказал Рафель.

– Однако они поклоняются. Ну конечно. Пашо об этом позаботились. Твои псы бегут впереди, раздавая каждому встречному твои портреты, рассказывая байки о твоей мудрости. – Старик усмехнулся. – Как не поверить словам пашо. Всевидящего, великодушного пашо. Кому нужна мудрость джаи, когда среди них есть пашо?

– Я джаи и пашо. Эти понятия не исключают друг друга.

– Ты так думаешь?

Черная тень закудахтала от смеха и смолкла, тяжело дыша. Блеснул крюконож, старик вновь принялся его точить. Ритмичный скрежет металла о камень заполнил хаси.

– Я сжег Кели до основания, – проскрипел он. – А ты бы смог это сделать? Там живут твои друзья-пашо. Там живут девчонки-кели. Я убил их всех. Вот путь джаи.

Рафель сидел на корточках на утоптанной грязи хаси, в трех метрах от деда. Теперь он подтянул одежды и опустился на землю, скрестив ноги.

– Непросто сжечь водяной город.

Старик бросил на него хитрый взгляд и снова занялся ножом.

– Даже вода горит.

– Напалм. Это оружие следует забыть.

– Так говорят пашо. Но у джаи хорошая память. Мы ведем собственные записи, и у нас очень хорошая память, верно, внучек?

– У жителей Кели тоже. Твое имя до сих пор помнят.

– Правда?

– Они сплевывают, когда говорят о тебе.

Старик с присвистом рассмеялся:

– Это хорошо. – Он прекратил точить нож и посмотрел на Рафеля, подозрительно прищурившись. – И ты плевал вместе с ними?

– А как ты думаешь?

Дед ткнул в Рафеля крюконожом.

– Я думаю, твоя кожа жаждет чистых прудов Кели, а твои пальцы мечтают о прикосновении к шелковистой косе девчонки-кели. Вот что я думаю. – Он принялся точить нож. – Я думаю, твой нос умоляет об аромате сирени из края тысячи озер.

– Может, я и учился в Кели, дед, но я по-прежнему джаи.

– Это ты так считаешь, – пробормотал старик. Отложил нож и точильный камень и повернулся к полке. Костлявые пальцы схватили бутылку из толстого стекла. – Выпьешь?

Торопливо подобрав одежды, Рафель начал вставать.

– Я должен налить.

Старик со смехом отодвинулся.

– И нарушить кваран? – Он покачал головой. – Ты слишком долго был в Кели. Держи дистанцию, мальчик.

Он откупорил бутылку и налил мез в две глиняные чашки. Острый, терпкий аромат наполнил темную комнату. Старик осторожно опустился на пол и подтолкнул одну чашку так, чтобы она оказалась посередине между ним и внуком, затем медленно поволок свое искалеченное тело в тени и взгромоздился на сиденье у стены очага. Рафель выждал положенные десять ударов сердца, потом наклонился и пододвинул глиняную чашку к себе.

– За наших предков. – Старик воздел чашку к небесам, затем плеснул немного жидкости на землю. – Да не забудут их потомки.

– Да будем мы почитать их вечно.

Рафель повторил жест старика, вылив немного меза на землю. Капли блестели в пыли, словно опалы. Выпил, и в груди вспыхнул белый огонь.

Дед смотрел, как он пьет.

– Не такой мягкий, как рисовое вино кели, да?

– Да.

– Тебе повезло. Теперь кели продают свое вино здесь. Многие его пьют.

– Я видел.

Старик подался вперед:

– Зачем они тащат свое вино в Сухую Чашу, внучек? Они что, не видят, что мы джаи? Не понимают, что им здесь делать нечего?

– Если тебя это так волнует, можешь продавать мез кели.

– Мез – для джаи. Баджи – для кели.

Рафель вздохнул:

– Ты что, перестанешь быть джаи, если выпьешь их рисового вина? Оно впитывается в человека и меняет его? – Он глотнул жгучего меза. – Даже ты пил рисовое вино.

Старик пренебрежительно отмахнулся:

– Только когда штурмовал их водяной город.

– Однако оно касалось твоего пустынного языка, – улыбнулся Рафель. – Ты что же, превратился в кели?

Старый Гавар жестоко улыбнулся:

– Спроси у кели.

– Для меня нет разницы.

– Для тебя? Ты цепная собачонка. Не сомневаюсь, кели понравились твои беззубые пустынные укусы. Ты не джаи. Теперь ты один из них.

– Это не так. Кели сразу видят, что я джаи: по моему выговору, моим глазам, крюконожу, смеху, приверженности старым путям. Как бы долго я ни бродил по их мостам и ни плавал в их тысяче озер, я никогда не стану кели.

Старик раздраженно поморщился:

– И раз кели отвергают тебя, ты считаешь себя джаи?

Рафель поднял глиняную чашку с мезом.

– Я в этом уверен.

– Нет! – Старик с силой опустил свою чашку. Та разбилась, разбрызгивая мез и глиняные осколки. Он смахнул осколки, не обращая внимания на острые края. – Ты не джаи! Если бы ты был джаи, ты бы не сидел здесь, болтая языком! Ты бы вытащил свой крюконож и зарезал меня за оскорбление!