Паоло Бачигалупи – Дети Морайбе (страница 109)

Я посмотрел на собаку – тяжело дышащее, доверчивое животное.

– Все-таки не думаю, что нам следует это делать.

Яак серьезно посмотрел на меня:

– Хочешь платить за корм?

Я вздохнул:

– Коплю на новую «Реакцию погружения».

– Ну, так у меня тоже есть на что копить. – Он поиграл мускулами, показывая татуировки. – А эта – на хрен она нужна?

– Она заставляет улыбаться.

– «Реакция погружения» тоже заставляет улыбаться. И за ней не надо дерьмо прибирать. Брось, Чен, признай: ты тоже не хочешь с ней возиться. Это же геморрой.

Мы переглянулись, потом посмотрели на собаку.

Лиза зажарила собаку на вертеле над горящим пластиком и нефтью, собранной с поверхности воды. Вкус был о’кей, но, в конце концов, ничего особенного. Случалось мне есть жженого кентавра, который был повкуснее.

Потом мы прошлись вдоль берега. Опалесцирующие волны разбивались, грохоча, о песок, оставляя радужные полосы, и вдалеке тонуло красное солнце.

Без собаки на пляже действительно можно было как следует расслабиться. Не надо было следить, чтобы она не влезла в кислоту или не запуталась в торчащей из песка колючей проволоке, не сожрала чего-нибудь, отчего полночи будет блевать.

И все-таки я вспоминаю, как собака лизала мне лицо, как втащила свою мохнатую тушу на мою кровать, вспоминаю ее теплое дыхание рядом со мной.

И мне ее иногда не хватает.

Пашо[91]

Сухой ветер далеко разносил едкий запах горящего навоза. Рафель Ка’ Корум сделал глубокий вдох, пробудивший воспоминания, потом завязал лицо электростатическим шарфом и повернулся, чтобы забрать свой багаж у оставшихся на толстом колесе пассажиров.

Дул сильный ветер. Шарфы разматывались и бешено хлопали в колючем воздухе, коричневые руки ловили потрепанные развевающиеся знамена, искрящиеся и трескучие, и укрывали ими пропыленные носы и рты. Какой-то мужчина, судя по распятию – кай, передал Рафелю кожаную сумку, потом сложил ладони и склонил голову в ритуальном безликом прощании. Рафель сделал то же самое. Остальные пассажиры, пестрое собрание людей пустыни, плотно набившихся в ложе толстого колеса, повторили жест, добросовестно вежливые к его одеждам и отметкам мудрости пашо.

Толстое колесо медленно покатилось прочь, скрипя выпуклыми студенистыми шинами по грунту Сухой Чаши. Рафель смотрел вслед разбитому транспортному средству. Пассажиры тоже смотрели на Рафеля, в их глазах плескались вопросы: зачем пашо из Кели высадился в центре пустыни? Рафель повернулся к своей деревне.

Круглые хаси джаи сгрудились в бесплодной чаше, словно небольшая толпа беглецов в конических шляпах, плотно сдвинувших головы, их глинобитные робы украшали белые геометрические джайские узоры. Вокруг раскинулись комковатые глиняные поля, возделанные и спокойные; по ним гулял ветер, вздымая в воздух пыльных дьяволов и заставляя их плясать по бледной равнине. На горизонте возвышались кости старого города, причудливые джунгли из стали и бетона, молчаливые, покинутые много поколений назад – больше, чем помнили джаи.

Рафель размотал шарф и снова глубоко вдохнул, впитывая запахи дома, позволяя ностальгии заполнить легкие. Смесь пыли, и горящего навоза, и шалфея с далеких холмов. Где-то в деревне жарили мясо. Койота или кролика, скорее всего оглушенного акустикой и освежеванного, прежде чем очнется, а теперь сочащегося жиром над открытыми углями. Рафель сделал еще один вдох и облизал губы, которые уже потрескались от сухости. Кожа, привыкшая к сочной влажности Кели, туго натянулась на лице, словно он надел тесную маску, которая вот-вот свалится.

Рафель тоскливо посмотрел вслед удалявшемуся толстому колесу, детской игрушке, медленно тащившейся к далекой пыльной линии, где голубое небо наконец встречалось с желтой глиной. Вздохнул, поднял на плечо сумку и зашагал к деревне.

Раскиданные по краю деревни хаси быстро приблизились, превратившись в плотную массу толстых стен и тесных переулков. Улицы непредсказуемо извивались, заманивая захватчиков в тупики и смертоносные ловушки. Над головой висели акустические кувшины с открытыми носиками, готовые завопить в любую секунду.

Рафель брел сквозь защитные укрепления джаи путем детских воспоминаний. Узнал хаси Биа’ Гиомо и вспомнил, как та платила сахарными камнями за воду, которую он приносил ей из колодца. Узнал толстую синюю дверь во двор Эвии и вспомнил, как они, с трудом подавляя смех, прятались под кроватью ее родителей, а те стонали и скрипели над их головами. Мать написала ему, что Биа’ Гиомо скончалась, а Эвия стала Биа’ Дозеро и теперь жила в Деревне Чистого Источника.

Свернув за очередной угол, Рафель увидел Старого Мартиза, который сидел на корточках перед своим хаси. Красные бобы варились на навозном очаге, медленно превращаясь в кашицу. Улыбнувшись, Рафель захотел поприветствовать старика, но Мартиз, завидев его, схватил горшок с бобами и попятился, отчаянно пытаясь соблюсти кваран.

Рафель поспешно натянул шарф на лицо и виновато склонил голову. Мартиз немного смягчился, поставил горшок на землю и сложил ладони. Рафель повторил древний жест. Он мог бы рассказать Мартизу, как возник этот жест кваран и как распространился во время Очищения, но вряд ли это интересовало старика. Для джаи это было традицией. Все прочее не имело значения. Джаи следовали старыми путями. В Кели люди пожимали друг другу руки и почти не соблюдали кваран. Торговля быстро разрушила сложившиеся в прошлом обряды выживания. Но джаи все еще помнили.

Рафель обошел Мартиза, сохраняя предписанную дистанцию в два метра солнечного света, и углубился в деревню. Переулок стал узкой тропинкой, зажатой между стенами. Свернув вбок, Рафель пробрался через «гнездо смерти», которое стиснуло его грудную клетку и лопатки. Остановился на дальнем конце «гнезда», тщетно пытаясь стряхнуть глиняную пыль, приставшую к белому одеянию.

Раздался детский смех. Мальчишки-джаи в ярко-алых халатах, резко контрастировавших с бледно-желтой глиной хаси, неслись по переулку к Рафелю. Резко остановились, таращась на белые одеяния и отметки мудрости пашо, потом сжали коричневые руки и склонили головы в осторожном приветствии. Мгновение спустя помчались дальше, вернувшись к своей гонке, проскользнув сквозь «гнездо смерти», словно ловкие пустынные ящерицы.

Рафель смотрел им вслед, вспоминая, как сам когда-то бегал по этому переулку, преследуя друзей, представляя себя крюковоином, воображая, будто воюет с кели. Казалось, это было давным-давно. Хлопающие красные халаты мальчишек исчезли за «гнездом смерти», и Рафель остался один.

Он прокашлялся и несколько раз сглотнул, пытаясь облегчить сухость в горле. Снова сделал глубокий вдох, жадно впитывая родной запах. Шарф потрескивал в стерильном воздухе.

Обязанности пашо зачастую сложны. Как узнать последствия какого-либо поступка? Пашо должен заглянуть в уголки и щели вероятности и действовать с осторожностью. Медленные перемены – благо. Чтобы пережить расцвет технологий, обществу необходимо адаптировать народ и культуру. Ловкие пальцы могут научиться обращаться с плугом за несколько дней, однако также следует подготовить культуру к росту популяции, к переходу к сельскому хозяйству, к вынужденным колебаниям в результате внедрения технологий. Без должной подготовки, моральной и философской, можно ли доверить культуре столь небрежно жестокую технологию, как огнестрельное оружие?

– Ты, должно быть, очень гордишься, Биа’ Пашо. – Биа’ Ханна улыбнулась Рафелю. У нее во рту сверкнуло золото, «птичьи лапки» в уголках пустынных глаз стали глубже.

– Горжусь? – рассмеялась мать Рафеля. Сняла с очага чайник и посмотрела на сына, сидевшего в трех метрах от них, закрыв электростатическим шарфом лицо. – Горжусь, что мой единственный сын на десять лет покинул свою семью? Горжусь, что он отвернулся от семьи ради Кели с его тысячью озер?

Она покачала головой и налила чай в глиняную чашку Биа’ Ханны. Густая черная жидкость, заваренная из листьев, которые мать сушила и сбраживала над очагом, плескалась по глазурованной глине, испуская дымный аромат.

– Но пашо, джаи-пашо. – Свадебные браслеты Биа’ Ханны звякнули, когда она протянула сморщенную руку к горячей чашке. Биа’ Ханна и все ее подруги собрались вокруг матери Рафеля в его семейном доме, яркая, бурлящая масса смешливых замужних женщин, закутанных в голубое, счастливых и возбужденных, потому что их пригласили по случаю воссоединения семьи.

Биа’ Ханна вновь сверкнула в сторону Рафеля золотыми зубами. Она ими гордилась – их сделали на границе Кели – и улыбалась часто и широко.

– Да, тебе следует гордиться. Твой сын вернулся к тебе и стал пашо, в его-то возрасте. – Она с удовольствием отхлебнула чая. – Ты делаешь лучший копченый чай, Биа’ Пашо.

– Забудь эту чепуху про Биа’ Пашо. Прежде я была Биа’ Рафель – и ею и останусь, что бы там ни натворил мой глупый сын.

Мать Рафеля повернулась, чтобы наполнить чашку, одной рукой уверенно держа закопченный стальной чайник, намотав на другую складки голубых юбок, чтобы не волочились по полу.

Биа’ Ханна усмехнулась:

– Какая скромность! Но погляди только, как ему идут отметки мудрости. – Она показала на Рафеля. – Взгляните на его руки, джаи Биа’. Надпись на лице, столько знаний на коже – и это лишь ничтожная часть того, что плещется в его бритой голове.