Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 1 (страница 29)

Спутать две разные школы, плюс Кипр с Критом — нет слов. Это относится и к «Девушке с сережкой». Ни образ, ни личность Вермеера, ни его семейная жизнь, ни жизнь города Дельфы не имеет ничего общего с тем, что показано в фильме. Это фильм-фантазия. Просто фэнтези. Я могла бы разобрать этот фильм по кусочкам и предъявить претензию к авторам. Все фильмы о Рембрандте, без исключения — вранье! От первого до последнего слова. Как писал Булгаков: «Самое замечательное в этом вранье то, что это вранье с первого до последнего слова». Меня всегда удивляет, кому это нужно. Голландцы терпеть не могут Рембрандта. Они его не любили, не любят и любить не будут. Он не уютен им, он против для их душевного и эстетического уюта. Ну, что поделаешь. А куда от него денешься? А Достоевский уютный? И он неуютный. Дальше о взаимоотношениях с Вермеером.

Студенты: А служанка была или ее не было?

Волкова: Да кто ее знает! Законы того времени были такими, что он мог взять кого угодно для своей модели. Во-первых, у него была совсем другая семья и все семейные отношения были другими.

Что можно сказать об этом художнике. Он может нравиться своим современникам? Нет, не может. И потом, слово «нравиться» совсем не для него. А этот нравиться всегда и всем. А вот вам Вермеер. Два совершенно разных мира и между этими мирами случайно нет контакта. Эти два мира не контактируют между собой. Когда время проходит, то оно расставляет акценты всегда правильно и говорит: между этими мирами контакта не будет. Но мы утверждаем, что как живописец Вермеер великолепен. Он не человек изображающий мир. Он не Питер де Кох. У него было абсолютно фантастическое чувство материала живописи. Одаренность невероятная. То, как он понимал и чувствовал, что такое живопись, как предмет. Он делал живопись. Для него вообще все очень статично. Свет из окна — вот где сила. И это световое пространство удивительно. Такой прозрачный хрустальный свет. Если эти два человека одновременно живут, то как миры, это страшно себе представить. Он живет здесь и сейчас, а Рембрандт живет не здесь и не сейчас, а вне и за пределами времен — я говорила вам об этом. У него было расширенное сознание не его вина, что у него с головой было не все в порядке. Человек он был неуютный, неуживчивый, несветский, не тратился на здравствуйте. Он чувствовал себя очень свободным в этом мире, очень независимым, не связанный ни с кем и ни с чем никак, и хороших отношений у него не было не только с Вермеером, но и с кем-то еще. Даже с его учениками. У него были хорошие отношения с двумя или тремя людьми. С одним из них — собственным сыном Титусом, который был ему собеседником. У них были замечательные отношения. С Хендриком Кистофиусом. Ему надо было, чтобы его понимали. В его мир входили, а он не мог входить в чей-то чужой мир. Поэтому фильма о Рембрандте никто сделать не может. И напрасный труд браться за это. Поэтому вопрос взаимоотношений не может быть вопросом бытовым, это из другой оперы. Вермеер был человеком цеха, а Рембрандт нет. Он может быть и был приписан к какому-нибудь цеху, но не более того. У него с одной стороны была жизнь вельможи, а с другой бомжа. И ему плевать было на все! Даже, если его в церковь не пускали… Он был голландцем, которого туда не пускали. Их просто тошнило, когда он входил. А Вермеер был чуть ли не старостой. Только Вермеер жил в Дельфах, был богатым и жил по правилам. И был замкнутым. И самое главное, нельзя сталкивать с тем, что несопоставимо. Очень интересная тема. У Рембрандта была такая черта, которой не была у его современников — он был очень одинок и писал одиночество человека с самого себя. У этого человека контакт с нами шел через инструменты и пространство. Вообще, только начиная с Ван Гога, то есть с конца 19 века, очень изменилось отношение художника к человеку. Все начали писать то, что никогда не писали, кроме Рембрандта. Они начали писать одиночество. Тема фантастического одиночества. Разорванные связи. Картина «Абсент» — это картина-манифест.

Казалось бы вещь очень камерная, очень частная, как все у малых голландцев. Вы видите контакт с пространством дома, который очень многоречиво описан. Контакт с миром вне дома, через свет, через предметы. Человек в мире не одинок. Она музицирует, придут дети, няньки, служанки. Можно вообразить все, что угодно. Пикассо — это величайший пророк времен и народов — второго такого мыслителя нет. У него пространство для человека исчезает. Только угол, в который он втиснут.

Абсент

Она в коконе, внутри себя, такое отторжение от мира. Это кукольный театр, имеющий мнимый мир. Все его герои имеют эту черту присущую 20 веку. Чувство космического одиночества. Малевич и Пикассо — величайшие пророки. И их пророчество не свершилось, оно только свершается. Мир еще не осознал всей глубины их ясновидения. О Малевиче даже говорить еще нечего. Мы только на подступах. Пикассо связывает себя с прошлым, он просто набит им, и оно имеет для него большое значение. Нет такого художника, у которого бы не было связи, но этот связан со всем мировым творчеством.

Я видела такую выставку Пикассо, от которой до сих пор не могу оправиться. Начиналась она с его ауканья с античностью. Он делал копии античных слепков, когда ему было 8 лет и заканчивалась она этим же. Когда вы смотрите Пикассо-мальчика или подростка у вас в голове только одно: такого быть не может. Более прекрасного вы не видали. Дар божий. Это мужчина с агнцем в руках. Это образ, который идет через эпохи. И начинается с ранней античности и музеем на Акрополе. Там стоит такая скульптура молодого человека с таким нежным, отроческим телом, вытаращенными архаическими глазками и агнец, которого он держит за ножки. Это жертвоприношение. У них на шеях колокольчики. Жертву слышно по колокольчику. Жертву обязательно видно — она идет, как жертва. Потом это стало гениальным христианским образом пастыря, несущего на руках паству. Добрый пастырь — первое изображение Христа. Он изображен с ягненком, потому что он пастырь, который пестует свою паству, при этом он сам жертва. Одновременно: и пастырь, и жертва. Это можно бесконечно продолжать. И вот Пикассо упирается в то, что делает несколько вариантов этой работы. Для него — это одинокое несение ответственности. Когда вы это видите в подлиннике — это что-то нереальное. После войны Пикассо все бросил, оставил семью и уехал в разрушенный маленький городок Валарис, где 10 лет, как простой рабочий, поднимал Валарис один, своими руками. Он жил в простом доме, кушал в забегаловке. Я специально туда ездила. Жан Море также там работал, по следам Пикассо. Он один восстановил керамику и создал там основу для своей керамической промышленности. Открыл магазины. И, когда в Каннах показывали «Летят журавли», он специально ездил туда посмотреть этот фильм.

Еще он поставил на площади скульптуру Пастера с агнцем. Это был его долг или его подвиг в средневековом понятии. И он был в этом одинок. Он взял на себя эту работу и сделал все сам. Он выступил с одной из самых сильных программ — одинокого подвига, творения жизни и одиночества во всех его проявлениях. Он обнажен — он без времени и несет эту ответственность. В центре площади стоит небольшая бронзовая скульптура, от которой нельзя оторвать взгляд. И небольшая копия находится в доме Пикассо в Париже.

Эта тема одинокого мира в себе была присуща именно Рембрандту. Какие у него могли быть контакты? У нас тема совсем другая и я хочу вернуться к той точке, с которой мы закончили нашу прогулку. Перескакивая через время назад, я напоминаю вам последний наш разговор — проблемы классицизма.

Классицизм, в отличие от того, что я говорила сейчас, дело коллективное. Потому что в основе идеи классицизма лежит сверхгениальная футурологическая мысль Ришелье о создании мира, как умопосягаемого порядка. Это и есть модель Вселенной. Она имеет центр, размечатель и человека, который является частью этого мира. Есть часть организованной Вселенной, которая просматривается и имеет ясность и организованную композицию. Пространство организовано в отличии от самоформирующегося пространства. Это очень важно. Я сейчас скажу глупость, но глупость намеренную. Все мировое искусство, сколько мы его помним, сколько оно будет существовать — это искусство трезвенников и пьяниц, или таких сдвинутых людей. И они меняют друг друга попеременно.

То бывает классицизм, то романтизм. Романтизм — это искусство несдержанных особей. А классицизм — это искусство трезвенников. Все искусство такое. Тут тебе и наркомания, и порнография, и все, что душе угодно. Мода какая-то странная, тетки непонятные. Классицизм это? Да. Так было всегда и так будет всегда. Это какой-то закон. То культура трезва, то пьяна, то соображает, то нет, то ей кажется, что она соображает, то она даже и не хочет этого делать. Вот у нас есть замечательный художник, которого я очень люблю, и которого мало кто любит. Это Андрей Платонов. Есть несколько писателей, которых я читаю постоянно, с юности. Есть писатели, которые все объясняют, а есть те, кто считают, что все объяснить невозможно и ты находишься внутри какого-то необъяснимого самообразования, и тебе хочется понять, где ты находишься. Платонов — один из самых главных трезвенников мира, идеальный передовик, герой классицизма.