Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 1 (страница 19)

Здесь он абсолютно отошел от своей первоначальной восковой манеры, где вещи связаны между собой. Свет начинает играть у него роль по-настоящему, благодаря ему он может строить пространство и форму. Он заменил живопись светописью или светотенью негатива, раскрашивая немного, лишь сверху. Здесь этот прием доведен до совершенства. Его поздние вещи очень отличаются от ранних.

Композиция как бы разделена на две части. Вернее, на три.

Первая часть находится на переднем плане. На ней мы видим удивительную картину. На ложе, очень коротком для распухших и тяжелых ног, лежит женщина со вздувшимся животом, спутанными волосами, а лицо у нее, как у того Амура — полное мученического страдания. И это страдание не покидает ее в этом вечном сне. Лицо не разглажено и несет печаль. Около ее ног сидит девочка — она ухаживала за ней. Эта фигура в одном и том же платье, с одной и той же прической, такими детскими косичками, очень часто встречается в поздних работах Караваджо. Она горюет по Богородице, ее косички спутаны, все такое неприбранное, растрепанное, такое пронзительно-остро-чувственное, как беда и горе. Она плачет по ней, она одна в себе, совсем покинутая, ничего не знающая о своем будущем. Натурщицей была служанка Караваджо — подруга и возлюбленная.

Единственное, что удивляет, так это то, как лежат руки Богородицы. Я уже обратила ваше внимание на ее вздувшийся живот, отекшие ноги, болтающиеся над этим коротким деревянным ложе. Но посмотрите на руки. Они изумительной красоты — аристократичные, утонченные, красивые изысканные пальцы — единственное, что осталось от какого-то ее избранничества. И цвет платья имеет значение. Точно так же, как и эта девочка в своем страдании, Богородица тоже одна в своей смерти и в своем мучении. Эта тема трагедии одиночества, объединенности, отрезанности. Следующий фон замечателен тоже. Это — апостолы, которые были доставлены к ее ложу. Они изображены как тяжелые, грязные, простые мужики, которые вытирают свои заплаканные глаза грязными кулаками. И, конечно, на переднем плане стоит апостол Павел с лысиной и апостол Петр. Как он их всех здесь разместил, не понимаю. И эти сцены создают пафос и трагичность в аранжировке этой композиции.

И еще один момент, чисто итальянский, оперно-театрально-фантастичный. В этой картине больше одной трети занимает ложе, на котором усопла Богородица. И почти половина картины, обратите внимание, занята огромным красным занавесом, завязанным узлом и взметнувшемся вверх таким пламенем — вот, где просто на разрыв аорты. Это звучит симфонизм, который есть на поздних вещах Караваджо. И в этом знамени, в этом пламени, в этой занавеси проходит тема великого симфонического финала трагической оркестровки — торжества и победы.

И платье у нее такого же цвета, как этот занавес. Он полностью, как бы покидает пределы живописи. И перейдя на операторское мастерство, на светотеневую аранжировку, он свободен от цвета. Цвет совершенно освобожден. Он у него и раньше служил окраской, а сейчас он освобожден от предмета и имеет самостоятельный голос. И в данном случае цвет работает на этот пропитанный какой-то тяжестью и мощью тяжело взметнувшегося вверх занавеса, где цвет есть торжество, катарсис восстановления.

Он сам в себе невероятно развивается. Мир подхватывает его ранний и средний период творчества, а более поздний уже нет. Он остается в нем одиноким. «Поклонение волхвов» относится к картинам с интересной диагональной композицией.

Поклонение волхвов

На ней мы видим огромную пещеру. Пастухи и волхвы, вошедшие в пещеру, принесли дары. Они, как бы ведут разговор о том чуде, которое сейчас предстанет перед ними. Вместе с ними, на заднем плане, мы видим фигуру Иосифа и от него идет композиционный поток к низу. Центр перемещен в левый угол и луч света сосредотачивается там, где сидит Мария с младенцем. Она в левом ближнем углу картины и по ней видно, что она вообще не реагирует на этих пришельцев. Ни на мужа, ни на Иосифа — она замкнута только на младенце. Только на нем, а он на ней. Это абсолютно замкнутое самостоятельное пространство внутри очень большой драматургической композиции. Ей все равно, что происходит в мире. Пришли они, не пришли, видят они младенца или не видят — ей плевать. Ей важен только тот, кто лежит у нее на руках. И вся ее нежность, вся ее женственность и трагичность устремлена сюда. Это настолько эмоционально сильно сделано, настолько совершенно, как живопись, что трудно, что-либо соединить с этой картиной. У него в картинах появляется настоящее страдание, настоящая драматургия, переживание, настоящее мученичество. Он оставляет свой гиперреализм, конфетность и игривость. К сожалению, поздний период его творчества был мало кем понят из последователей. Я могу сказать, что, может быть, один из испанцев — Хосе Риберо, по-настоящему воспринял манеру позднего Караваджо.

Еще хотела бы сказать, что приход художника к античности, как к финалу античной трагедии, когда все герои погибают, он показывает, как через их смерть восстанавливается великая катарсисно-космическая правда. Это видно по «Положению во гроб» и в «Поклонении волхвов», и во всех его последних вещах. Не обращаясь напрямую к античности и в ранних своих работах, величайший реформатор и новатор, перевернувший сознание искусства, под конец своей жизни приходит к финалу античной трагедии. А в финалах античной трагедии герои погибают одинокими, наедине со своей вечностью и с тем, что подвязывает их к этой вечности.

Я говорю о нем с такой любовью и пафосом, потому что у меня не хватит слов для того, чтобы сказать, как я глубоко понимаю и почитаю этого художника и знаю, что таких, как он, можно пересчитать на пальцах одной руки. Тех, кто пришел в этот мир и не только совершил великое открытие, но и увлек других в этот поток культуры. Это вообще очень интересная тема, потому что есть гении-одиночки, такие как Дюрер или Микеланджело. Но есть и такие труженики, которые переворачивая художественное, эмоциональное и социальное сознание, увлекают остальных в свой поток времени.

Это пламя, которое охватило всех, в течение одного поколения. Если бы не великий боковой свет Караваджо и не глубокая убежденность о эстетики его философии в том, что право на великое искусство имеет любой предмет, а не только король на лошади, Венера на ложе или святой Георгий на коне — мы бы с вами не говорили сейчас об этом. О Вермеере точно. Любая малость эстетически полноценна и имеет право голоса. Я должна сказать, что, конечно, он развернул искусство от аристократизма в сторону демократичности. Испанцы подхватили это. И Сервантес, и Лопе де Вега, и вся драматургия Испании — стали результатом этого оплодотворения. Это был такой удар по Испании, который всколыхнул все дремавшее не только в ней, но и во всем мире. Мир всколыхнулся. А что он сам? А ему самому надо было получить только одно. Сохранились его письма. На них никто не обращает внимание, тем более, что у них своя точка зрения на Караваджо, и они хранятся в Ватикане. Я их видела на одной выставке в Италии, где они были показаны — это не секрет. Это письма к его покровителю — кардиналу Альбице, в которых он пишет, что ему все надоело, он устал и хочет получить отпущение грехов и право вернуться, потому что ему нужна только мастерская, где он может писать и больше ничего. Устать-то устал, очень даже сильно, но играть-то все равно хочется.

Фильм о Достоевском видели? И этот такой же был. А во что он играл? В карты. Это вам не Дюрер, который играл только в кости и всегда выигрывал. Караваджо нужны были картежники и шулера — любимая публика. Только с ними он чувствовал себя нормально. Конечно, он играл, деньги ему присылали, он их проигрывал. Однажды, он выиграл какую-то баснословную сумму, что даже сам удивился. Выиграв, дальше играть не стал, а решил сделать что-нибудь полезное. О чем он и пишет. Но полезным для него оказался 16-ти летний парень с гениальным предложением купить корабль и уехать в Америку (смех). С одной стороны он пишет, что ему все надоело, с другой мастерская нужна, поспорить с братьями-художниками. Но, когда под боком есть 16-ти летний пацан с милой мордашкой, сросшимися на переносице бровями, знаток в любовных утехах такой, что и обучать ничему не надо, да еще и с предложением о корабле… И он согласился. Договорились с капитаном корабля, что встречаются в Генуе и отплывают в пять вечера. Он пришел, а те уже плывут, и мальчишка ему носовым платком машет. Его обманули, как малолетку.

У него есть замечательная пророческая картина, которую вы тоже увидите на выставке. Он очень часто повторяет этот мотив. «Давид с головой Голиафа», где Голиаф есть его автопортрет.

Давид с головой Голиафа — Караваджо

Гений и его конец. Великие художники его предвидят. Все до одного. Сам Давид по себе ерунда, а вот голова, которую он держит за волосы…

Так вот, его обманули, как малолетку. Мы это знаем из его последнего письма, в котором он пишет, что остался без денег и у него не осталось даже разочарования. А сколько ему было лет? Тридцать семь. И он принимает решение отправиться домой пешком. По дороге он пропал. Его или убили, или еще что случилось. Гипотез много. До Рима он так и не дошел. Говорят, там была холерная эпидемия, и он мог в нее попасть, но в этой смерти весь Караваджо. Как и у Моцарта, у него нет могилы. Он растворился. Тут тебе Некрополь, Микеланджело, Рафаэль, а он не человек Некрополя. Даже неизвестно, как и когда он умер. Он просто ушел.