Панов Вадим – И в аду есть герои (страница 2)
Несмотря на прекрасно проведенный день, а может, как раз из-за этого сон не приходил.
Воскресенье прошло весело. С самого утра родители повели Настю в парк, позволили от души покататься на каруселях, накормили мороженым и накупили целую охапку разноцветных воздушных шаров. Затем, наскоро пообедав – даже не стали настаивать, чтобы Настя доела суп! – отправились на пляж и вернулись домой затемно. После ужина Настя посмотрела мультики, послушала очередную папину сказку – папа классно рассказывает сказки, гораздо лучше мамы, но только по воскресеньям, – уже почти заснула… Но сон не приходил.
Какое-то время Настя ворочалась, пытаясь удобнее устроиться под одеялом, но не помогло и в конце концов девочка решила, что надо сходить в туалет. Для этого ей не требовалось будить родителей: ведь она уже взрослая, целых шесть лет, и в этом сентябре пойдет в школу. Настя выбралась из кровати, набросила халатик – если мама увидит ее в одной ночной рубашке, то наверняка рассердится – и осторожно выглянула в коридор.
В квартире было тихо и темно, но не настолько, чтобы испугать взрослую девочку. Настя сделала несколько шагов к уборной и остановилась – дверь в спальню родителей была открыта. Они тоже не спят? Девочка заглянула в комнату.
Папа лежал на спине, подложив под голову руку, а в его правый бок упиралась голова мамы. Девочке уже доводилось видеть спящих родителей и картина, которую она увидела, ничем не отличалась от обычной. То же мерное дыхание, те же расслабленные тела… Вот только над кроватью нежно переливалось легкое, едва заметное, голубоватое сияние, словно кто-то рассыпал над головой родителей снежинки и подсветил их фонариком.
Сон пропал окончательно. Несколько секунд Настя удивленно смотрела на странные блестящие искорки, а затем медленно подошла к родительской кровати и прикоснулась рукой к ноге отца.
– Папа!
Ответом ей стало безмятежное похрапывание.
– Папа!
– Они спят.
Настя ойкнула, резко повернулась на голос и снова ойкнула, изо всех сил вцепившись в ногу отца.
В дверях спальни стоял высокий румяный старик с длинной, до пояса, седой бородой и в красном тулупе. На голове старика была отделанная мехом шапка, а в руке он держал позолоченный посох.
– Они спят, – повторил старик густым, но очень добродушным голосом. – Это я так сделал.
Настя была достаточно взрослой, чтобы понять, что перед ней стоит Дед Мороз. Тем не менее, догадку следовало проверить.
– Ты кто? – строго поинтересовалась девочка, не отпуская ногу отца.
– Дед Мороз, – не стал разочаровывать Настю гость.
– Сейчас лето, – подумав, сообщила девочка и недоверчиво прищурилась. – Что ты здесь делаешь?
– Летом я путешествую, – усмехнулся в усы Дед Мороз, – и ищу хороших девочек, которые зимой станут Снегурочками. Хочешь стать Снегурочкой?
– Я уже была Снегурочкой, – чуточку высокомерно ответила Настя. – Странно, что ты не помнишь. На елке в детском саду.
– Гм… – Дед Мороз смущенно кашлянул.
– Я знаю, почему ты этого не помнишь. – Девочка освоилась и спокойно взобралась на родительскую кровать. – Потому что в детском саду был не ты, а дядя Петя, наш дворник. Это он переоделся Дедом Морозом. А ты настоящий?
Слегка растерянный гость оглядел свой костюм и почесал в затылке:
– А ты как думаешь?
– Я думаю, что настоящий, – решила девочка. – Потому что дядя Петя не умел вот такие искорки делать. – Она кивнула на голубое сияние. – Он только елку сумел включить, а она электрическая.
– Логично, – пробормотал настоящий Дед Мороз. – Я дядю Петю специально к вам послал… э-э… потому что… э-э… не успевал…
– Мы не обиделись, – великодушно махнула рукой Настя. – Нам все равно было весело.
– Рад, что все э-э… так хорошо получилось, – выдохнул Дед Мороз и зачем-то посмотрел на часы.
В спальне вновь воцарилась тишина, украшенная дыханием и похрапыванием спящих родителей. Девочка, запрокинув белокурую голову, любовалась сиянием, а Дед Мороз переминался.
– Зачем ты приехал? – спросила Настя.
– Я… – Дед Мороз опомнился. – Я… э-э… путешествую и иногда катаю послушных детей на своей сказочной повозке. Ты была послушным ребенком?
– А повозка действительно сказочная?
– Самая настоящая, – подтвердил Дед Мороз и снова бросил взгляд на часы. – Посмотри в окно.
Настя спрыгнула с кровати, подбежала к окну, отдернула штору и восхищенно замерла: прямо за стеклом в воздухе висела расписная повозка, запряженная шестеркой белых оленей.
– Ух ты! – не удержалась девочка. – А почему она не падает?
Что такое восьмой этаж, ребенок понимал хорошо.
– Потому что я – Дед Мороз. – Ночной гость протянул Насте руку. – Хочешь покататься со мной?
Девочка кивнула.
– Остапчук! – Надзиратель неприязненно смотрел в маленькое зарешеченное окошко. – Заключенный Остапчук, встать в центр камеры!
Тишина.
– Остапчук…
– Убью, сука!!!
Оскаленная морда арестанта резко вынырнула снизу. В лицо надзирателю ударило смрадное дыхание, брызнула слюна, перед глазами мелькнули крупные желтые зубы.
– Убью!!!
Когда-то давно, когда Василий Румянцев только пришел на службу, подобные фокусы заставляли его отскакивать от дверцы и выводили из себя. Теперь привык. И даже то, что кривлялся перед ним настоящий зверь, не заставляло пульс надзирателя биться чаще. Работа есть работа.
– Остапчук, встать в центр камеры!
Заключенный, брызгая слюной и отчаянно перевирая слова, пустился в пляс. Несколько мгновений надзиратель наблюдал за разгулявшимся Остапчуком, затем с силой захлопнул окошко и злобно сплюнул на пол.
За восемь лет в институте Сербского Румянцев повидал всякого. Помнил он и хладнокровных убийц, на счету которых были десятки трупов, и педофилов-насильников, тоскливо завывающих среди бездушных серых стен, но кривляющийся в одиночной камере маньяк вызывал у Румянцева настоящую ненависть.
Как и у всей страны.
Емельян Грицаевич Остапчук, Поволжский Людоед. Почти год двуногий зверь наводил ужас на жителей и больших, и малых городов от Астрахани до Нижнего. Почти год продолжались безумные оргии, каннибальские пиршества, кровь которых бурным потоком вливалась в волжские воды. Десятки растерзанных детей, жестокое убийство собственных родителей, несколько случайных жертв. Остапчук с каждым месяцем убивал все больше и больше, но звериная хитрость позволяла ему избегать ловушек. Его взяли два месяца назад в Самаре, и вся страна недоумевала, почему полицейские не пристрелили маньяка при задержании. Неделю Остапчук охотно позировал перед телекамерами, с улыбкой рассказывая о своих жертвах и показывая места еще неизвестных захоронений, а затем, опомнившись, начал изображать сумасшедшего. И его привезли в Москву для психиатрической экспертизы.
«Неужели выкрутится, гнида? – Из-за железных дверей донеслись вопли маньяка. – Неужели его в психушку определят?»
Несмотря на свою должность, а может, наоборот, благодаря ей Румянцев хорошо разбирался в том, что такое права человека, что такое ценность жизни, ценность свободы. Но считать Остапчука человеком надзиратель не мог. Не мог, и все. И то, что Поволжский Людоед до сих пор жив, считал подлой гримасой демократии.
Василий опять сплюнул, растер сапогом плевок и направился к следующей камере.
– Ушел, падла? – Остапчук прислушался к шагам надзирателя и улыбнулся.
Ушел.
«Боится, потому и ушел. Меня все боятся! И будут бояться!!!»
Очень не хотелось отпускать надзирателя живым, но добраться до его горла через железную дверь не представлялось возможным. А в камеру надзиратели входили минимум вчетвером.
«Боятся!»
– Добрый вечер.