Панас Мирный – Гулящая (страница 9)
Безрадостные мысли щипали сердце, черной тучей омрачили душу. Она сидела неподвижно за столом, держала в руке пирог, но даже маленького кусочка не могла проглотить, а слова не шли с языка.
— Не печалься, тетка! — утешает ее Карпо. — Пусть они только сунутся. Я первый крик подниму. Не их, богатеев, мир послушает. Им хорошо — денег награбастали с нашего брата, богатеют; а мы знаем, как прожить без гроша за душой… Не послушает их мир. Никогда! Как это они думают с пьяных глаз с миром справиться? Как можно так с людьми обходиться? Еще поглядим, чья возьмет! Их — трое, а нас сотня. Пусть не задирают нос, коли хотят в миру жить… Не печальтесь!
Не утешают Приську эти речи. Перед глазами грозное лицо Грыцька. Он — всесильный человек. Как захочет, так и повернет дело; если уж задумал кого доконать, так добьется своего.
Смертельно бледная и мрачная встала Приська из-за стола, попрощалась и пошла домой.
Еще более тяжелые и черные мысли навалились на нее дома, гнетут и без того наболевшее сердце. Христя еще не вернулась. В плошке, стоящей на шестке, еле мигает фитилек в мутном масле, легкие тени снуют по серым сырым стенам, по закопченному потолку. Склоняется на грудь поседевшая голова Приськи, и встает перед глазами ее горькая вдовья доля: убожество, нужда, людская несправедливость… Не в отчаянных воплях, не в жгучих слезах выливается ее лютая тоска; она безмолвно пронизывает все существо несчастной, покрывает зеленоватой желтизной ее дряблые щеки, полынной горечью поит душу и сердце. «Вот тебе и праздник! В этот день, говорят, Христос родился… новая жизнь началась… а для меня — новое горюшко», — думала Приська.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Где же замешкалась Христя? Почему она не приходит утешить старую мать, делить с ней тоскливое одиночество?
Христя рада, что вырвалась из дому. Бегает с девчатами по селу от двора ко двору, от хаты к хате. Холод рождественской ночи не останавливает молодежь, только заставляет еще проворней бежать. Скрипят сапоги на примерзшем снегу; молодая кровь, разгораясь, ударяет в лицо, греет; звонкий говор оживляет опустевшие улицы; со всех концов доносятся колядки. Развеселилась Христя, глаза сверкают, как звезды на холодном небе. Горе, затуманившее их, тяжелым камнем давившее на сердце, скатилось в ту минуту, когда Христя покинула свой двор.
— Уж нагуляюсь сегодня вволю! — сказала она Горпыне. — Долго я сдерживалась, да наконец вырвалась… А нехорошие вы, девчата! Хоть бы одна пришла проведать, рассказать, что делается в селе, что слышно нового, — щебетала Христя, спеша с подругой на сборище.
Хозяйка хаты, где собирались на посиделки, старая Вовчиха, радостно встретила Христю.
— Здравствуй, дочка! Давно ты у нас не была! И Филипповки прошли, а ты все не приходила. Стыдно, девки… Там у вас несчастье случилось… Но кого оно минует? Никто не знает, что принесет завтрашний день: сегодня жив-здоров, а назавтра, гляди, уж и не стало тебя. Все под Богом ходим. Его святая воля!.. Дай-ка, я хоть погляжу на тебя. Иди ближе к свету.
И старая курносая, как сова, Вовчиха начала вертеть Христю на все стороны, заглядывала ей в лицо, в глаза.
— Похудела, девка, подурнела… От горя? Ничего, молодая — пройдет… А тут у меня отбоя нет от хлопцев: все пристают, почему да отчего, тетка, Христя к тебе не приходит? А я почем знаю? Идите, говорю, доведайтесь. И сегодня уже забегал один — будет ли Христя?
— Я знаю, кто это был, — сказала Горпына.
— Нет, не знаешь.
— Так скажи кто? — спросила Христя.
— Ага, хочется узнать? Не скажу, за то, что не приходила.
— Как же мне ходить? — оправдывалась Христя. — И грех, и мать не пускает.
— Невелик грех… А мать поймет: разве она не была молодой?
Запыхавшись, в хату вбежали несколько девчат. Разговор прервался.
— Гляди! Они уже тут, а мы сдуру за ними бегали. Прибегаем к Горпыне, говорят — пошла к Христе, а у нее и хата на запоре. Поцеловала Химка засов, да и назад вернулась.
— Врешь! Сама целовала, а на других кивает, — отрезала Химка.
— Да то Маруся целовала, — вставила третья — еще подросток, указывая на свою старшую сестру.
Маруся только оттопырила губы. Девичья болтовня на мгновение умолкла.
— Еще много наших нет? — спросила Горпына, оглядывая собравшихся. — Нет Ониськи да Ивги. Знаете что? Пока они придут, поколядуем здесь!
— Давайте! Давайте! — подхватили другие. Горпына подбежала к хозяйке.
— Благословите колядовать! — крикнула она.
— Колядуйте! — сказала Вовчиха.
Девчата стали в круг, откашливались. Горпына начала…
Зычный ее голос разнесся по хате, как звон колокола. Будто монахиня сзывала на молитву своих подруг. Все притихли, слушая этот призыв.
И сразу подхватили:
Снова призыв, и снова повторяют «Славен…». Колядка была длинной-предлинной. Наконец пришли и опоздавшие: Ониська мышастая и Ивга-толстуха.
— Насилу вырвались! — оправдывалась Ивга. — Забегаем к одной — пошла, говорят, туда; ко второй — пошла в другой конец. Как пошли искать, насилу разыскали. А тут идем к вам — встречают хлопцы. «Куда, девчата, чешете?» Мы от них, а они за нами… Еле убежали!
— А Тимофея так и не видела? — усмехаясь, спросила Горпына.
Широкое черное лицо Ивги еще сильнее почернело; глаза загорелись.
— Пусть он к тебе на шею вешается! — сердито ответила Ивга.
— Тю-тю, дурная! Я шучу, а она принимает всерьез, — говорит Горпына.
— Гляди, поссорятся… А грех! — вмешалась Вовчиха. — Свои, а поладить не могут… вишь ты! — И старуха покачала седой головой.
— Чего же она мне в глаза тычет Тимофеем? — не унимается Ивга.
— Ивга! Хватит! — прикрикнули на нее девчата.
— Хватит вам спорить, пора собираться! — напомнили другие.
— Пора, пора… Прощайте, мама.
— С Богом, дети, счастливо! А колядки пропивать ко мне.
— К вам! К вам! — И гурьбой повалили из хаты.
Ночь ясная, морозная. Лунный серп высоко плывет в чистом небе, сверкает; вокруг него столпились звезды, как рой около матки, как маленькие пряники вокруг доброго каравая хлеба, — так они блестят и маячат на небе; а он так радостно светит на весь мир, выстилает светлой пеленой заснеженную землю, сверкает в снежинках сизыми, зелеными, красными и золотистыми огнями, словно кто-то раскинул по земле огромное монисто из самоцветов. В прозрачном воздухе морозно, безветренно, но от холода захватывает дыхание. Отовсюду доносятся скрип, треск, шум… Там скрипят десятки ног, перебегая через улицу; около хаты слышится «благословите колядовать!», а там, с дальнего конца, доносится пение коляды… Веселый гомон поднимается над селом, будит застывший воздух, кривые улицы, уснувших собак во дворах… Живет, гуляет Марьяновка! Свет горит в каждой хате; у всех гости, а не гости, так пир в домашнем кругу.
Девчата выбежали со двора Вовчихи, разделились на несколько групп. Горпына и Христя идут рядом.
— На кого это мать намекала? — спросила Христя.
— На кого? Известно, на Федора, — ответила Горпына и побежала вперед.
Христя немного отстала. «Неужели Федор так привязался ко мне? — думает она. — Спрашивал, буду ли я? Подожди, встречу я тебя где-нибудь, так уж добьюсь правды, да и за нос повожу!.. Если отец твой говорит, что я свела тебя с ума, так пусть уж не на ветер слова бросает».
Христе так хорошо, легко на сердце, радостно… Есть такой, что и по ней тоскует, любит ее. Она не последует примеру чернявой Ивги, да та еще сердится, когда ее дразнят Тимофеем. Нет, она не станет за ним бегать; а сама приберет его к рукам. Христя, хитро улыбаясь, придумывала, как ей лучше поддеть Федора при встрече. Ею овладело то девичье лукавство, которого она уже давно не испытывала.
— Пойдем, девчата, к Супруненко колядовать или минуем их? — спросила она, догнав подруг.
— Пойдем, зачем миновать? Этот конец обойдем, а потом на другой.
— Вы идите, а я не пойду, — сказала Христя.
— Почему?
— Боишься, чтобы Грыцько палкой не огрел? — пропищала Ивга.
— А ты иди, иди. Как бы сама палки не отведала!
— А мне за что?
— За то же, что и мне.
— Ты же, говорят, его Федора околдовала.
— Мало ли что говорят. И о тебе разное плетут.
— А про меня что?