Панас Мирный – Гулящая (страница 7)

Приська с досадой посмотрела на дочь.

— Уже надела! И трепать их начнешь! Больно спешишь. Скинь их и положи на место… За новые больше дадут.

— Как? Разве вы хотите их продать? — с тревогой в голосе спросила Христя.

Приська молчала.

— Это же отец мне купил… Старые уже стоптаны… скоро продырявятся, — бормотала Христя, снимая сапоги.

Как недавно еще радовалась она, примеряя их, и они, как влитые, охватили ее ноги; маленькие, а хоть бы где-нибудь жали!.. Пусть теперь Горпына спрячется со своими, хоть они и на заказ сшиты. Так думала Христя, представляя себе, как все будут удивлены, когда она на праздник наденет новые сапожки, как будут ей завидовать. А вот пришла мать и рассеяла все ее мечты — продавать их вздумала.

Печаль острыми когтями скребла девичье сердце, омрачились еще недавно веселые думы, на глаза навернулись слезы.

— С какой стати продавать их? Это мои… Ну, старые продайте. Зачем было и покупать? — жаловалась Христя.

— Молчи! — крикнула Приська. — Хоть ты мне не растравляй душу, и без тебя растравили.

Христя, чуть не плача, сняла новые сапоги, поставила их на шесток и принялась за работу. Приська, немного отдохнув, уселась за прялку. Она медленно сучит и вытягивает нитку за ниткой; Христя склонилась над вышивкой. Слышно, как жужжит веретено и шуршит ткань в руках Христи. Приська слегка покачивается над прялкой; Христя ниже склонилась над сорочкой. Невеселые думы омрачили их головы и согнули спины. В хате тоскливо, тихо, сумрачно. И некому нарушить эту тишину, некому рассеять тоску… Вот скрипнула дверь в сенях. Ни Приська, ни Христя не поднимают головы, не оглядываются. Кто к ним придет и зачем?

— Здоровеньки были! — раздался с порога молодой женский голос.

— Тетя Одарка!.. Здравствуйте! — первой откликнулась Христя.

— Здорово, Одарка! — глухо произнесла Приська.

— А я вхожу в сени, слушаю — тихо. Думаю, нет никого, и так несмело иду. А они, глядь, сидят и горюют.

— Вот, как видишь, — говорит Приська.

— Мы недавно пообедали. Малыш мой уснул; Карпо ушел. Скучно одной. Пойду, думаю, проведаю тетку Приську, как она там.

— Спасибо тебе, Одарка, — вздохнув, говорит Приська. — Только ты еще добра к нам, а то, кажется, весь мир отвернулся от нас. Садись, пожалуйста, поговорим. Сегодня я впервые после несчастья выходила со двора.

— Где же вы были?

— Куда только я не ходила!

И Приська рассказала Одарке, куда и зачем ходила и чего добилась.

Глухо звучала ее тоскливая речь; молча слушали Одарка и Христя; безрадостен был рассказ.

— Такая тоска взяла меня, Одарка, такая досада!.. Христя плачет, а у меня так сердце запеклось, что и слезы не идут… Кабы земля расступилась, так провалилась бы.

— Бог с вами! — утешает ее Одарка. — У вас вон дочка есть; надо ее в люди вывести, устроить. Кто о ней позаботится без вас?

— Добрые люди, Одарка, если они еще не перевелись на свете; хуже ей не будет. Я прожила свой век сиротой среди чужих и, видите, не пропала; будет беречься — и она проживет; а не будет — это ее дело… А мне уж хватит мучится на этом свете, глядеть на него не хочется.

Одарка, обычно веселая и разговорчивая, слушая эти печальные речи, и сама загрустила. Ей казалось, будто выходец с того света жалуется на свою горькую долю. Вот-вот замрет последняя жалоба на ее устах, и она умолкнет навсегда. «Такая наша жизнь, такая нам выпала доля!» — думает она, глубоко вздыхая. А Христя еще ниже наклонилась к шитью и молчит. Одна Приська не унимается.

— Такая ли у нас жизнь, Одарка, чтобы жалеть о ней? Одни горькие слезы, людские укоры, нужда и горе. Вот праздник идет; другие радуются: для них праздник — отдых, гулянка; а нам чему радоваться? Чем его встречать и провожать? Ни взвару, ни рыбы, ни колбасы, чтобы разговеться, и купить не на что. Думала я, что Грыцько отдаст хоть рубль; говорит, что нет у него, а я знаю, что есть… Что ж делать? Новые сапоги купил Филипп Христе; она рада обновке, а теперь придется эти сапоги продать или заложить. Вот тебе и радость!

И Приська заплакала. Начала всхлипывать и Христя.

— Не плачьте, вот послушайте, что я вам скажу, — начала Одарка. — Какая вам рыба нужна? Соленая? Завтра или послезавтра Карпо поедет в город; я ему дам свои деньги, скажу — вы дали. Пусть купит. А вы отдадите.

— Одарка, голубка моя, — сквозь слезы сказала Приська, — сам Бог тебе заплатит за то добро, что ты для нас делаешь.

— Да стойте, не перебивайте, — снова начала Одарка. — На двугривенный или на пятиалтынный?

— И на пятиалтынный хватит.

— Ну ладно. А взвар у меня есть. Фасоли или гороху вам надо будет — берите сколько угодно; у нас его никто не ест, а вам, может, для пирогов пригодится. Пусть Христя идет со мной, мне уже пора — дитя, верно, проснулось, — да и возьмет сколько вам нужно.

Христя, идя вслед за Одаркой, говорила ей:

— Спасибо вам, тетечка, большое спасибо! Вы так нам помогли: теперь, может, и сапожки не продадут… А то подумайте сами, праздник идет, старые сапоги совсем износились, а новые задумали продать. Такая меня досада взяла, когда мама сказала: положи их, за новые больше дадут… Так и заколотилось сердце. Другие к празднику обновки себе справляют, а мне сапожки купили, так и те отбирают!

Слушая быстро льющуюся речь Христи, Одарка вспомнила свои девичьи годы. Так и она когда-то радовалась каждой обновке. А теперь?… «Все это исчезнет, как призрак, — думала она. — Все минет, забудется, когда взглянешь в суровое лицо жизни… Куда девичья радость денется, куда веселые думы улетят? А вспомнишь эти счастливые годы! И беда не страшна, и слезы быстро высыхают…» И Одарка с удовольствием слушала щебетание Христи.

Впервые за это время легче вздохнула Приська. Словно кто-то камень снял с сердца, остановил слезы. Неясные мысли плывут в голове. «Хорошо, когда добрый человек найдется… хорошо…» — шепчет она.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наступил и канун праздника — сочельник. Благодаря Одарке Здорихе Приська встречает его не как-нибудь; и еды вволю, и пирогов, еще и водки осьмушку купили. Всего понемногу, да некому есть, некому пить, некого поздравлять. Надкусив пирог, Приська вспоминает Филиппа и плачет. Какая уж там еда, когда слезы заливают глаза. Глядя на Приську, плачет и Христя. Больше слезами, чем яствами, расставленными на столе, насытились они и невеселые легли спать.

Наступили Святки. Пока собирались и наряжались в церковь, пока там молились — все было похоже на праздник. День выдался погожий, солнечный; потоки света льются с неба, ярко сверкает земля в белоснежном уборе; даже глаза слепит от сияния. И не очень холодно; морозец небольшой. Во дворах, на улице, около церкви толпятся люди, да все в праздничной одежде, чисто вымытые, румяные. Праздник чувствуется во всем — и в выражениях лиц, и в праздничном, согретом солнцем, воздухе; и дышится как-то легче, и горе забывается; на душе радость, покой. Вместе с другими повеселели Приська и Христя. Приська молилась в церкви, а Христя болтает с подружками на кладбище. Она так давно с ними не встречалась: после Николина дня ни разу не выходила ни на посиделки, ни на попряхи [Попряхи — дневные сборища девушек в чьей-нибудь хате для совместного прядения.]. Как привязанная просидела почти три недели около матери. Девушки оглядывают ее, хвалят ленты, монисто, сережки, любуются сапожками, рассказывают, что без нее происходило на посиделках: как чернявая Ивга поссорилась с Тимофеем и ходила к ворожее, чтобы та их помирила; как Федор ежедневно спрашивал, не видел ли кто-нибудь ее, Христю.

— Он тебя крепко любит, хоть отец и ругает его, — сказала Горпына Педькивна, подруга Христи, высокая белокурая девушка, первая хохотунья на селе.

— А мне все равно, — сказала Христя.

— Вот вспомни черта, а он и рога выставит! — крикнула, смеясь, Горпына.

Христя оглянулась. Прямо к ним шел парень, высокий, белокурый, в синем суконном кафтане, подпоясанном коломянковым кушаком, в серой барашковой шапке. Это был Федор Супруненко.

— Здорово! С праздником! — приветствовал он девушек, подойдя к ним.

— Здорово! — ответили девушки, а Христя промолчала. Пока Федор здоровался с другими, она отошла немного в сторону, а потом скрылась в церкви. Федор послушал девичье смешливое перешептывание и, ничего не сказав, удалился в церковь. Дружный девичий хохот проводил его, но он и не оглянулся.

— Вот так привяжи хлопца и води его за собой! — сказала низенькая рябая Педора.

— Вольно ж ему, как сумасшедшему, самому на глаза лезть, — сказала Горпына. — Христя от него убегает, а он, как репей, прицепился.

— Что вы тут обо мне мелете? — отозвалась Христя, незаметно подойдя к девушкам.

— Да вот Педора завидует тебе, что Федор, видишь, не за ней увязался, — смеясь, сказала Горпына.

— Он, кажется, скоро за всеми будет бегать, как щенок, — мрачно ответила Христя.

— Муха такая укусит!.. — шутит Горпына. — Вот если бы со всеми хлопцами то же было!

— То что б тогда случилось? — спросила какая-то девушка.

— Может, наша чернявая Ивга вышла бы замуж, — говорит Горпына. — А то пришла в церковь Богу молиться, но увидела Тимофея… Он от нее удирает, по пояс в снегу увяз, а она за ним — бежит наперерез. Застукала его в проходе между оградой и деревьями и до сих пор там торчит.

— Богу молятся? — сказал кто-то, и неудержимый хохот раздался в ответ.