П. Сергеич – Уголовная защита (страница 13)

Остановитесь и подумайте об этом, читатель.

14 июня на сессии в Ямбурге слушалось дело об Иване Иванове, обвинявшемся по той же 1490 ст., при той же обстановке, как и в деле Николаева. Два обстоятельства еще более смягчали вину подсудимого: он был несовершеннолетний, и в свидетельских показаниях промелькнуло предположение, что он бросился на убитого, чтобы предупредить нападение его на своего отца. Защитник говорил с необыкновенной страстностью и самоуверенностью. Речь прокурора представлялась ему сплошным недоразумением, обвинение по 2 ч. 1490 ст. было бы явным беззаконием; признание невиновности даже в убийстве в драке было бы глубокой несправедливостью со стороны присяжных; самое предание суду было непростительной и жестокой ошибкой судебной власти, и единственный ответ, возможный в настоящем возмутительном деле, это «Нет, не виновен». Так приблизительно говорил защитник; он потребовал дополнительного вопроса не только по 2 ч. 1484, но и по 1465 или 1464 ст., и председателю стоило немало труда разъяснить ему настоящий смысл этих законов. Суд предложил присяжным три вопроса: по 2 ч. 1490, по 2 ч. 1484 и по 1465 ст. ул., но никто, кроме защитника, уже не сомневался в исходе дела. Присяжные ответили на первый вопрос: да, виновен, и не дали снисхождения. Судьи от себя понизили наказание на две степени и ввиду несовершеннолетия подсудимого приговорили его к каторге на 2 года 8 мес.

Кто виноват?

Для законного состава 2 ч. 1490 и 1489 ст., на которую ссылается первая, нужны три условия: а) должны быть нанесены побои, б) эти побои должны быть тяжкими и в) их последствием должна быть смерть; этот третий признак покрывает условие, указанное в 1489 ст., – «подвергающие жизнь опасности», ибо от ударов, не опасных для жизни, люди не умирают. Выражение «с умыслом» есть общее условие вменяемости и, как правильно разъяснил сенат, не имеет существенного значения. При наличности указанных условий 1489 и 2 ч. 1490 ст. применимы к действиям виновного независимо от свойства умысла, т.е. действовал ли он с заранее обдуманным намерением, с умыслом внезапным или в запальчивости или раздражении. 2 ч. 1484 ст. предусматривает нанесение в запальчивости или раздражении ран или увечий, последствием которых была смерть; из сопоставления ее с ч. 1 той же статьи видно, что вся статья распространяется и на «иное повреждение здоровья»; это также признано сенатом в реш. 1874 г. № 68. Таким образом, во 2 ч. 1484 ст. также заключаются три условия, а именно а) должны быть нанесены увечья, раны или иное повреждение здоровья, б) они должны иметь последствием смерть и в) виновный должен находиться в состоянии запальчивости или раздражения. Кроме этих трех условий, здесь подразумевается четвертое: повреждение должно быть тяжким, ибо смерть от незначительного повреждения, как и смерть от таких побоев, подходит под 1464 ст. улож. (решение 1874 г. № 453, 1873 г. № 520 и др.).

Итак, 2 ч. 1484 ст. предусматривает всякое тяжкое повреждение здоровья, повлекшее за собою смерть и причиненное в состоянии запальчивости или раздражения; 2 ч. 1490 ст. карает тяжкие побои, имевшие последствием смерть и причиненные во всяком вменяемом душевном состоянии виновного, в том числе и в запальчивости или раздражении. Существенное различие обеих статей должно, по-видимому, заключаться в свойстве насилия: в одном случае побои, в другом – повреждение здоровья. Но смерть не может произойти только от побоев, хотя бы и тяжких; смерть наступает от кровоизлияния в мозг, от шока и т. п., т.е. всегда от некоторого повреждения здоровья, произведенного побоями. Из этого с необходимостью вытекает вывод, что внешние свойства повреждений не могут служить признаками различия между 1484 и 1490 ст. С другой стороны, нельзя допустить, что одно и то же преступление предусмотрено в двух разных статьях закона с совершенно различными наказаниями. Это рассуждение приводит к заключению, прямо противоположному разъяснениям сената к 1489 ст., но вполне согласному с буквальным смыслом закона и с требованиями справедливости, а именно – 2 ч. 1490 ст. может быть применяема только к таким тяжким побоям, которые сопровождались особой жестокостью или особыми страданиями жертвы, т.е. могут быть приравнены к истязаниям или мучениям; во всех других случаях наказание за тяжкие побои, нанесенные в запальчивости или раздражении и повлекшие смерть, должно быть назначаемо по 2 ч. 1484 ст. Простыми словами можно сказать, что если человек заколотил другого до смерти нещадным битьем, то он заслуживает каторги, а если пострадавший умер от двух-трех ударов, то виновный подвергается лишь исправительному наказанию; за такие удары нельзя наказывать так, как справедливо наказать человека, сжегшего другого живьем или уморившего его голодом (истязание).

Если прокурор возразит защитнику, что такое толкование закона противоречит сенатским разъяснениям, ему можно доказать, что он ошибается. В решении 1876 г. № 69 по делу Константинова сенат признал, что «нанесение в запальчивости и раздражении, но однако умышленно, поленом или другим подобным орудием нескольких ударов по голове, раздробивших череп и произведших кровоизлияние в мозг, последствием чего была смерть побитого, подходит под 2 ч. 1484 ст.». Никто не станет утверждать, что «несколько ударов» поленом по голове не суть побои; эти удары раздробили череп; никто не решится сказать, что они не были тяжкими, когда они имели последствием смерть. Почему же сенат признал, что деяние Константинова подходило под 1484, а не 1490 ст.? Только потому, что в вопросе присяжным было сказано «удары», а не «побои»? Если держаться взгляда, выраженного сенатом в этом деле, то, я думаю, не менее трети дел, направляемых теперь прокуратурой по 2 ч. 1490 ст., должны быть направляемы по 2 ч. 1484 ст. Решение по делу Константинова – очень старое, но нет никаких оснований назвать его устаревшим, ибо оно никогда не было и, как верное, никогда не может быть опровергнуто.

Указав на возможность разумного спора против законного состава разбираемого преступления, предоставляю читателю обсудить его уместность в следующем случае. На постоялом дворе был забит насмерть проезжий крестьянин. Акт вскрытия устанавливал ужасающие по числу и по силе побои. Суду были преданы по 1489 и 2 ч. 1490 ст. ул. о нак. приказчик и двое половых. Двое последних были слегка ранены пострадавшим. Все трое подсудимых утверждали, что не били покойного, хотя обстоятельства дела изобличали их с очевидностью. Можно ли было спорить против состава преступления? Молодой защитник, забыв, что, по объяснению подсудимых, ни один из них ни разу не ударил пострадавшего, доказывал, что убийство произошло в драке и даже в состоянии необходимой обороны.

4. УБИЙСТВО

Из многочисленных видов умышленного и предумышленного убийства по уложению только случаи, указанные в 1453 ст., т.е. убийство посредством поджога, отравления, убийство с целью ограбления и т.п., не допускают перехода к убийству в запальчивости или раздражении, следовательно, от безусловной каторги к возможности выбора по 2 ч. 1455 ст. между каторгой и арест. отделениями. В большинстве случаев убийств, подводимых обвинительной властью под предумышленные, содержание умысла имеет двойственный характер: и обдуманное заранее намерение, выраженное, например, в заготовлении оружия, в непосредственных или заочных угрозах, и известная степень возбуждения, раздражения, предшествующая непосредственному нападению на жертву. Трудно утверждать, что, бросаясь с ножом на врага, человек может находиться в полном душевном равновесии; по этому можно почти всегда отстаивать точку зрения, выгодную для защиты: «Подсудимый не раз высказал намерение разделаться с убитым, он писал ему угрожающие письма, носил револьвер, чтобы убить его при первой встрече. Но докажите мне, что это не была призрачная решимость, что злые силы не изменили бы ему в последнюю минуту, если бы не обидное слово, грубый жест убитого, неосторожный возглас с его стороны». Это сомнение имеет психологические основания и вполне доступно для присяжных; судьи редко отказывают в постановке дополнительного вопроса по 2 ч. 1455 ст., а если бы отказали, защитник имел бы в своем распоряжении верный повод к кассации.

2 ч. 1455 ст. улож., а также и ч. 1 его заслуживают внимания еще и по другой причине. По давно установившейся сенатской практике, выстрел в упор или удар ножом в грудь, повлекшие за собою смерть, признаются убийством независимо от того, установлен ли умысел виновного на лишение жизни. Напомню известные тезисы сената: «Существенный признак ст. 1455, отличающий ее от ст. 1484, состоит в сознании подсудимого, что он своими действиями посягает на жизнь другого, и умышленном совершении этих действий». «Ясное сознание подсудимыми последствий своего деяния дает полное право признать, что причиненное ими лишение жизни было прямым следствием их воли, а потому в убийстве этого рода вполне применима ст. 1455». «Статья 1484 не может быть применяема в тех случаях, когда подсудимый не только нанес умышленно раны, но и сознавал, что последствием их будет смерть, так как подобные случаи вполне подойдут под ст. 1455». (Реш. 1873 № 637, 1871 № 1310, 1872 № 1017). В уголовной литературе еще со времени Фейербаха много спорили по этому поводу, но сенатские разъяснения и сочинения криминалистов писаны для судей-юристов, а не для присяжных; защитнику нет необходимости вступать в долгие препирательства о составе преступления. Он может сказать присяжным, что носитель общепризнанного авторитета (надо только выразить это понятие простыми словами) Неклюдов находил эти толкование глубоко несправедливыми и научно несостоятельными: «Многие способы убийства одинаково пригодны и для лишения жизни, и для простого причинения ран, побоев, повреждения здоровья и т. п. В таких случаях, к сожалению, наша старая практика придерживалась всегда того начала, что переносила тяжесть доказательств на подсудимого и признавали его виновным в убийстве, коль скоро он не доказал наличности намерения причинить человеку только раны или увечья, между тем как уже из самого перечня способов убийства выступает рельефно необходимость намерения лишить жизни другого»[3] .