П. Сергеич – Уголовная защита (страница 15)

– Я прошу предъявить присяжным заседателям вещественные доказательства!

Перед присяжными появляются два исполинских замка с вывороченными дужками и новехонькое долото превосходного изделия.

– Откуда у вас это долото? – спрашивает председатель.

Подсудимый всхлипывает:

– Купил.

– Каким образом? Ведь вы сами сказали, что у вас денег не было?

Подсудимый рыдает:

– Последнюю рубаху заложил!

Нельзя сказать, чтобы положение обвиняемого стало лучше. Но впереди еще речь. Защитник сумеет исправит свою ошибку. Послушаем.

«Не лучшее ли это доказательство его действительной крайности? – восклицает находчивый оратор. – Он вынужден был заложить свою последнюю рубаху, чтобы купить долото, вам предъявленное!»[4] .

Разберем этот случай серьезно. Положение подсудимого, как перед преступлением, так и на суде, – трагическое. В семнадцать лет он – опасный громила. На свободе он – враг общества; его травят, как волка; на суде – тот же волк, только затравленный; убить его нельзя; приходится приструнить. Все это ясно и неизбежно. Все это понимают, но никому и в голову не придет смеяться. Все чувствуют, что при всей ясности и неизбежности в этом есть что-то неладное; что, как бы ни был виновен вор, здесь есть еще чья-то другая вина. Если на смену этому настроению у судей и у присяжных явилась игривая оживленность и ироническое отношение к подсудимому, это сделал только защитник; и если с их стороны была невольная насмешка, то с его стороны – хотя и не намеренное, но, скажу, преступное издевательство над тем, кого он призван был защищать.

Другая обычная ошибка неопытных защитников состоит в том, что они настаивают на допросе свидетелей, от которых отказался прокурор.

Подсудимый, семнадцатилетний подросток, обвинялся по 1647 ст. улож. Он признал себя виновным в краже, но отрицал взлом. Товарищ прокурора просил о допросе только потерпевшего; защитнику надо было присоединиться к этому; вместо того он потребовал допроса отца и матери подсудимого. Родители, скромные, но почтенные люди, подтвердили показания, данные ими на предварительном следствии; вот что было записано в протоколе допроса матери: «Сын мой Василий Решетов не живет в нашей семье уже три года; домой он совершенно не показывается... Учился Василий в школе, но убежал оттуда и затем недели три пропадал; явился он к нам немытый и раздетый, прожил у нас некоторое время и убежал, украв рубашку у отца. Теперь он ничем не занимается и „хулиганит”. Что касается того, сознательно ли относится Василий к своим поступкам, то я думаю, что вполне сознательно, так как он мальчуган вполне разумный. Муж мой зарабатывает 60 – 70 рублей в месяц, так что в средствах семья особенно не нуждается и Василию ни в чем не отказывали».

Два брата обвинялись в краже с фабрики нескольких медных валов. Валы эти весили около четырех пудов каждый, в длину имели около четырех аршин. На другой день после кражи валы были найдены на гумне подсудимых и возвращены на фабрику. Старший брат признался в краже и объяснял на суде, что младший не участвовал в ней, а лишь помог ему перенести привезенные домой валы из избы на гумно. Младший брат признал себя виновным в укрывательстве. Товарищ прокурора отказался от допроса свидетелей, за исключением одного полицейского урядника; защитник потребовал допроса всех свидетелей. К чему должно было это привести? Урядник рассказал, что в лесу близ фабрики был след саней и двух человек. Владелец фабрики объяснил, что, если бы кража удалась, пришлось бы остановить работу на несколько месяцев; это лишило бы местных крестьян заработка на то же время. Один свидетель показал, что видел, как оба брата складывали что-то со своих саней у себя на дворе. Старший сказал ему: «Ты видел, что мы привезли с фабрики, – так ты молчи». Другой крестьянин показал, что видел, как старший брат вдвоем с другим мужиком ехал на санях с тяжелой кладью от фабрики к деревне.

– А кто был этот другой? Вы его не узнали? – спросил защитник.

Как же, узнал.

Кто же это был?

А вот этот, – сказал свидетель и указал на младшего брата.

Когда можно, не требуйте производства судебного след ствия; когда можно, отказывайтесь от проверки отдельных доказательств. Во всяком случае, прежде чем требовать допроса свидетеля, от которого отказался обвинитель, сравните возможную пользу его показания с возможным вредом для подсудимого.

Защите часто приходится предъявлять суду такие требования, удовлетворение коих зависит от усмотрения председателя или от согласия прокурора. Защитник считает нужным установить то или иное обстоятельство и просит огласить акт, не вполне удовлетворяющий условиям ст. 687 уст., например сообщение частной лечебницы, письмо, приложенное к делу без протокольной отметки и не осмотренное следователем, или просит о допросе приведенных в суд свидетелей, в вызове коих было отказано по 557 ст. уст. По смыслу закона это требование должно быть высказано так, чтобы в нем не было указаний на существо тех обстоятельств, удостоверение коих нужно защите; но оно может быть высказано и так, чтобы присяжные догадались о нем. В значительном большинстве случаев защитники обращаются к суду в таких выражениях, что содержание показаний или актов сразу становится известным. Например, ходатайствую о допущении к допросу жены и брата подсудимого; я не имею права оглашать те обстоятельства, которые они имеют удостоверить, но суду известно, что подсудимый отрицает свою виновность, а при таких условиях выяснения фактов, которые могут фактически установить... Это уже беззаконие. Внимательный председатель уже может и, строго говоря, обязан остановить защитника; вместе с тем этого достаточно для того, чтобы задеть прокурора. Спокойствие нарушено; происходит быстрый обмен замечаниями, заявлениями, объяснениями, в заключение коих по большей части для присяжных делается очевидным, что свидетели должны удостоверить алиби (или, может быть, душевную болезнь) подсудимого. Суд в виду возражения прокурора отказывает в допросе. Есть ли выгода на стороне защиты? Несомненно, есть. Эта выгода стоит столько, сколько пушинка на базарных весах. Прокурор скажет, и председатель подтвердит, что свидетели перед судом не были и неизвестно, что именно они сказали бы, а затем – если бы мать и брат видали подсудимого дома при начале пожара у соседа, то он указал бы на них при первых расспросах урядника, не говоря уже о предварительном следствии; между тем, как оказывается, он вспомнил о них через год. При вручении обвинительного акта ему было разъяснено, что в течение семи дней он имеет право требовать вызова свидетелей в свое оправдание и суд обязан вызвать их, если их показания могут иметь значение. Таких свидетелей не оказалось. А потом, когда он успел посоветоваться с опытными законоведами (я разумею, конечно, его товарищей по заключению, а не кого-либо другого, многозначительно прибавляет председатель), тогда в последнюю минуту перед нами являются свидетели. Притом кто эти свидетели? Родная мать, родной брат. Taкие свидетели при таких условиях не разъясняют дела, а могут только запутать его.

Но предположим, что защитник сумел удержаться в строгих границах закона. Он сказал: свидетели могут удостоверить обстоятельства, имеющие прямое отношение к вопросу о совершении преступления подсудимым; сказал это спокойно, уверенно и внушительно. Суд отказал. Присяжные не узнали, в чем дело; но им кажется, что председатель и прокурор сочли нужным скрыть от них что-то; это «что-то», может быть, имело значение; оно, несомненно, казалось важным защитнику, вероятно, было опасно для обвинителя. Что такое этот X? Пушинка или гиря? Коль скоро перед ними возник этот вопрос, пушинка уже обратилась в гирю; весы наклонились. Если прокурор попытается разубедить их в этом, гиря станет тяжелее. Но при одном условии: если защитник сам не испортит того, что сумел сделать. Его искусство состоит в том, чтобы, ни разу не высказав сожаления об утрате доказательства в пользу подсудимого, несколько раз вызвать воспоминания о ней у присяжных. Если на судебном следствии улики окажутся сильными, гиря вновь обратится в пушинку; но если они пострадают, если явится хотя незначительная вероятность невиновности подсудимого, присяжные уже сами по себе пожалеют о недопрошенных свидетелях. Это будет уже настоящий козырь в руках защитника.

Закон дал подсудимым самые широкие права защиты, но они редко умеют ими пользоваться; поэтому защитнику часто приходится вызывать их на те или иные заявления или объяснения по обстоятельствам судебного следствия. В большинстве случаев это проще всего сделать прямым вопросом, обращенным к подсудимому; но этот прямой путь не всегда оказывается открытым для защиты. Перед присяжными происходит словесная перестрелка между защитником и председателем. Например.

Защитник: Позвольте мне предложить несколько вопросов подсудимому...

Председатель: Нет, г. защитник; закон не разрешает допроса подсудимого.

Защитник (смущенно): Я хотел этими вопросами выяснить через подсудимого некоторые обстоятельства.

Председатель (раздраженно): Нет, г. защитник, я уже сказал вам, что закон не дает вам права на такие допросы.

Защитник (растерянно): В таком случае, я прошу вас, г. председатель, спросить подсудимого.