Овечкин Эдуард – Акулы из стали. 5 в 1 (страница 34)
– Ну, дык! Во скока! – У него аж кончились руки, как он показал. – Тока на лодке лучше вот там за бочками ловить!
– Ну, так и мы о чём. Дашь нам лодку-то?
Тот почесал под пилоткой, посмотрел вокруг.
– Ну, вот ялик есть. Три литра шила и забирайте.
– Слышь, а ты не прихуел ли – три литра шила за покататься брать?
– Да какой покататься! Навсегда забирайте!
– Да ладно?
– Ну!
– Так, пират, ты тут постой и никуда не уходи. Мы щаз вернёмся.
Громко стуча копытами и тяжело дыша от волнения, бежим к старпому. Весь спирт же корабельный у него хранится, и выдаёт он его строго по необходимости.
– Сей Саныч!!! – кричим мы ему сбитым дыханием в каюту. – Три! Литра!! Срочно!! Давайте!!!
Сей Саныч хлопает в нашу сторону глазами.
– Я, – говорит, – даже несколько опешил от вашей внезапности, хаспада. Даже растерялся и не знаю теперь, сразу вас на хуй послать или поинтересоваться, в связи с чем у вас такая наглость?
– Там! Эта! Ялик!!! Наш будет!!!
– Да ладно?
– Ну!!!
Старпом быстренько набулькивает нам трёшечку. Мы хватаем десяток матрозавров своих и бежим обратно. Ялик уже стоит на пирсе и вытирается тряпочками. Производим натуральный обмен и тащим его к нам на пирс. Вокруг ликование, конечно, и чуть не драка начинается за то, кто на нём в море срочно за рыбой выходит.
– Так! – командует Славик. – Мы с Эдиком идём и ещё четырёх с собой берём. Жребий тяните!
– Не-не-не! – говорю. – На хуй, на хуй мне эту вашу мозолистую романтику! Я – спать!
Ну и, в общем-то, отчалили они за добычей. Вернулись в полночь. Я к тому времени уже выспался и ждал их на пирсе с багром.
– Давай! Подтягивай! – кричат маньяки и радостно машут мне конечностями.
– Вы рыбу сначала покажите, а я уж подумаю, подтягивать вас или обратно в море выпихивать.
Рыбы, конечно, они изрядно притаранили. Мешка два, наверное, или три. Выгрузили это добро на пирс и вздыхают:
– Эх, ухи бы сейчас!
– А в чём дело-то? Пошли Лёню зарядим, и пусть варит, он же интендант боевой, а не муха на круизном лайнере!
Зарядили Лёню. Лёна знатно расстарался – наварил бочку ухи с луком, яйцами и всем положенным лавром и чёрным перцем. Часа в два ночи собрались мы в кают-компанию уху эту есть. Человек, может, десять или пятнадцать. Только разлили по тарелкам, как слышим, папа наш топает по трапу к себе в салон (а у него вход в каюту как раз напротив кают-компании). Топает тяжело, видимо, пьян – устал в бане-то. Спускается в тамбур со вздохами и видит картину: в кают-компании накрыты столы, сидят офицеры в рубашках и едят суп. На входе, как положено, стоит Лёня в белом пиджаке. Сказать, что командир в этот момент удивился, значило бы сильно попрать факты. Командир дёрнулся, выпрямил спину и выпучил глаза.
– Приятного аппетита, товарищи офицеры! – пробасил он. – Лёня, иди-ка сюда!
Взял Лёню за лацкан и шепчет ему в ухо, так, что в Финляндии слышно:
– Лёня, а что происходит-то?
– Уху едят, тащ командир!
– Я вижу, что не вальсы танцуют. А что, сейчас обед уже?
– Никак нет, тащ командир! Два часа ночи! Они рыбы наловили и попросили меня уху им сварить. Не мог же я отказать!
– Каэшна не мог! Этожы офицера мои! Хто им может отказать? Ну, слава богу, а то я думал, что пора бросать пить уже!
– Товарищи офицеры! – бодро обращается к нам командир. – А найдёте ли тарелочку для командира сваво?
Мы от такой наглости даже сёрбать перестали.
– Тащ командир! – не выдержал Слава. – Ну что за подъебос такой, чесслово? Неужели мы командиру своему ухи пожалеем? Свою отдадим, если что!
– Ай, малаццы! – радуется командир. – Ща тужурку сниму и приду. Лёня, наливай!
Приходит, садится на своё место (а у каждого офицера в кают-компании есть своё место), с удивлением смотрит на уху, ложку и хлеб.
– Не понял. Это всё, штоле? Вы что её, на сухую, штоле, лопаете? Где сто граммов-то?
– Тащ командир, мы же на подводной лодке, а не пьяницы вам какие-нибудь!
– Да ла-а-адно! Што тут у вас, клуб трезвенников организовался за время моего отсутствия? Кроме вас, дежурного и верхней вахты тут ещё кто трезвый есть? Мож, щаз большой сбор сыгранём и проверим?
Да какой такой большой сбор? Половина же сейчас под «Фроузен» Мадонны отплясывает где-то в Оленьей Губе, а не на борту даже вовсе. Поэтому сидим и молча сопим.
– Лёня, – не выдерживает командир, – возьми там в шкапчике у меня нольпяточку, разбодяжь да неси скорей со стаканами, а то уха остынет.
Знатно поуховали тогда, доложу я вам!
Чуть про ялик-то не забыл рассказать. Мы так и уехали потом с ним в родную базу. Удивительная, доложу я вам, картина – ракетный подводный крейсер стратегического назначения с принайтованным на ракетной палубе яликом.
Упадок
Знаете, почему минёров на флоте называют «румынами»? Мне лично больше нравится прозвище «пасынки флота», но в основном их называют «румынами» потому, что на выходах в море они практически ничего не делают. Иногда они, конечно, целятся болванками в Баренцево море и пуляют. И знаете, таки попадают.
На том выходе, историю из которого я сейчас расскажу, мы и должны были стрельнуть торпедой, вместе с сикстиллиардом других задач. С первого дня минёры ходили суровые, как нитки от матросской шинели.
– Минёры, – спрашивал их командир, – вы почему бродите по моему кораблю небритые? Я понимаю, что вы – румыны, но не военнопленные же!
– Нельзя, тащ командир! – гордо отвечал минёр с тремя волосинками на подбородке. – По традиции бриться запрещено, пока не стрельнем!
– Минёр! Чем там стрелять-то? Одну железную трубу из другой забортным давлением вытолкнуть! А если бы вы боевой стреляли, то вы и жопы не подтирали бы, может? Напомнить тебе про ДУК у трюмных? Полчаса – и все здесь стоите передо мной, как хуй перед травой! Гладко выбритые!!!
Через пять минут к командиру прибежали флагманские минёры дивизии и флотилии (тоже с нами были, а как же?). Долго с ним шушукались, меняли цвет лица и махали руками.
– Да хуй с ними! – сдался командир. – Пусть так ходят. Вы мне уже больше нервов порвали, чем их убогий вид. Только на глаза мне пусть не лезут без дела!
Старшим с нами на борту был командир дивизии, совсем недавно назначенный и не успевший ещё получить контр-адмирала. Вообще ему предлагалось идти на торпедолове и оттуда руководить стрельбой и, соответственно, поимкой торпеды, но комдив вышел с нами на борту. Был он мужчиной суровым, начинавшим свою военно-морскую карьеру боевым пловцом-диверсантом на Черноморском флоте и занявшим свою очередную, но не последнюю ступень. Он много и со вкусом ругался, был крепким, коренастым мужиком и часто орал. Но при этом был так добр и обаятелен, что никто его не боялся. В основном им восхищались и уважали. По национальности он был черемис, как и наш экипажный замполит, что заставляло их вслух гордиться этим и без конца пикетировать друг друга подколками. Других известных мне черемисов на флоте не было, и мы часто, издалека и аккуратно, подъёбывали их обоих по этому поводу. Особенно замполита. Комдив так вкусно и изощрённо ругался, что мы им просто заслушивались.
– Почему вы улыбаетесь, когда я вас ебу?! – возмущался он.
Когда кто-то из штабистов сделал ему замечание, что он много матерится, он, не раздумывая, ответил:
– Это я не матерюсь, это просто тупой и так шучу!
И да, торпеду после стрельб положено словить. Так как она дорогая и «всёвотэтовот».
Заняли полигон, погрузились, сидим и скучаем: тоже мне делов-то – торпедкой пульнуть.
– Чего такие не тревожные?! – интересуется комдив, прибегая в центральный. – Чувствую какое-то всеобщее расслабление в воздухе! Хафизыч, волнуешься хоть?
– А чего мне волноваться? Мне Антоныч рассчитал уже дифферентовку на полное затопление семнадцатого отсека, Эдуард кнопочки на «Молибдене» протёр, отсек семнадцатый трюмные загерметизировали из первого и второго. Запаса ВВД – полные баллоны с горочкой. Не нахожу ни одного повода для волнения, тащ капитан первого ранга!
– Хафизыч! – краснеет комдив. – Это жестоко!
– Не, ну я могу сделать вид, что волнуюсь… Хотите, по центральному бегать начну, заламывая руки?
Комдив подумал:
– Не, если механик будет бегать по центральному, заламывая руки, я сам от страха обосрусь.