Ованес Азнаурян – В ожидании весны (страница 26)
21
Тот же самый луч воскресного январского солнца скользнул между занавесками одного из окон старого «сталинского» дома (на перекрестке проспекта Баграмяна и Московской улицы) и, пробежав по пыльному ковру и грязному паркету, перекинулся на диван-кровать, прополз по простыне в цветочках и, поднявшись чуть выше, вспрыгнул на подушку и горячей волной накрыл глаза молодой женщины. Сердце Мэрико забилось быстрее, и она проснулась. Солнце поднялось еще выше, и луч исчез из комнаты, где опять стало так же полутемно, как раньше. Мэрико не хотелось вставать с постели, которая согрелась только к утру (мама, вай, мама, упустившая из виду, что Эпоха Страшных Зим уже закончилась, и на всем экономила!), есть тоже не хотелось, не хотелось даже кофе. Слышно было, как мама (вай, мама!) возится на кухне и напевает: «Ciao, bombino, sorry!» – должно быть, песенку своей молодости. А потом вдруг:
– Мэрико, вставай, уже поздно!
Мэрико решила не отвечать, притвориться «спящей красавицей», но от мамы не так уж легко было отвязаться. Спустя десять минут Маргарита, словно торпеда, ворвалась в комнату. В одной руке у нее была сигарета, в другой – половник.
– Мэрико, ты не слышишь?! Я говорю, уже поздно, пора вставать!
Притворяться больше не имело смысла, и Мэрико застонала:
– Ну, мама, что такое?! Я хочу спать. Сегодня же воскресенье!
– Но уже десять часов!
– Ну и что? Воскресенье!
– Вставай, ахчикс[59]. Нужно пропылесосить твой ковер, помыть паркет… Хочешь? Бутербродики сделаю, с чаиком съешь…
– Вай, мама! Мне скоро двадцать пять! А ты все «бутербродики», «чаик», «сокик»… Встаю, ладно! – И Мэрико села в кровати.
– Вставай сейчас! – сказала подозрительная Маргарита. – Знаю я тебя: уйду, ты снова ляжешь.
– Мама!
Все еще не старая тикин Маргарита Маноян, прекрасный переводчик, знаток английского, в конце концов, дочка великого Ара Манояна, вышла из комнаты (Ciao, bombino, sorry! Та-дам-та-дам, та-дам-тадам…). А Мэрико встала на коврик у кровати и посмотрела в окно. Голова звенела после вчерашней попойки, подташнивало, и Мэрико грязно выругалась. Вообще, ей нравилось материться – делала она, впрочем, это только в уме или шепотом – Мэрико чувствовала себя при этом сильнее и увереннее. Теперь она выругалась снова, ощутив не только звон в голове, но и страшную сверлящую боль в правой передней части темени. «Будет опять мигрень, – подумала она. – Мигрень с похмельем! – И добавила по-русски: – Пиздец!»
Мэрико попыталась вспомнить вчерашний вечер, медленно, с трудом выковыривая из отравленной водкой памяти осколки событий, но были сплошные провалы, и картинка не складывалась в одно целое. Ну, да, опять с Джеммой выпивала. Потом пришел Джеммин бывший жених, Арташ, что-то кричал, потом Мэрико приставала к нему. Далее Мэрико вспомнила, как Джемма и Арташ ее усаживали (не без борьбы) в такси, назвали таксисту ее домашний адрес, и она поехала, пыталась соблазнить этого самого таксиста, потом опять был провал до утра…
За окном светило солнце, лежал выпавший ночью снег, почти не видно было людей, и было тихо, очень тихо… Она оделась (голая спала!) и вышла из своей комнаты с голубыми обоями и письменным столом. В прихожей мама надевала пальто, а потом напялила на голову свою странную вязаную шапку.
– Куда это ты собралась?
– Как куда? За хлебом, конечно. Хоть и воскресенье, но надо же вовремя купить хлеб!
– Понятно. Знаешь, мамуля, у тебя довольно-таки нелепый прикид в этой шапке, тебе не кажется?
– Вот еще! – фыркнула Маргарита. – Бутербродики на столе. Воду для чаика вскипятила. Знаешь, какая ты худая?
– Вай, мама, не надо!
– Все, я пошла. Вернусь не скоро. Может, загляну на Вернисаж. А вдруг дедушкин самовар купили.
– Хорошо, – сказала Мэрико уже из уборной.
Уборная была самым холодным местом в квартире, и Мэрико вспомнила, как отец всегда говорил ей и Маргарите: «Не отморозьте задницы!» Мэрико считала своего отца вульгарным, называла его не иначе как по имени (вместо «папа») и радовалась, что Гарик уехал в Москву на заработки – как говорят в Армении, уехал на хопан[60]: «Хоть деньги посылает каждый месяц, и то хорошо!»
– Если твой Гарик нам посылает эти деньги, ты представляешь, сколько он на самом деле зарабатывает? А ты все экономишь и экономишь! Мы так перемерзнем! – сказала Мэрико недавно матери.
В ответ Маргарита лишь тихо произнесла:
– Как он без нас, бедненький!
– Ты его не очень-то жалей! Небось нашел себе там какую-нибудь русскую красавицу-блондинку с ножками от ушей и моложе тебя.
Маргарита обиделась и весь день не разговаривала с дочерью, хотя Мэрико не так уж и была не права: Гарик действительно нашел себе в Москве «блондинку с ножками от ушей», и ее звали Надя.
Տէր, ողորմեա՛.
Принимая в то солнечное воскресное утро последнего январского дня 2007 года душ, стоя под почти кипящими струями воды, Мэрико почему-то вдруг разрыдалась, и ее стошнило прямо себе на ноги. Ей вдруг стало очень жалко себя тогда, и сквозь слезы, растворяемые горячей водой, она повторяла одно и тоже:
– Боз![61] Боз Мэрико!
Позавтракав, Мэрико отпечатала на маминой пишущей машинке «Erika»: «Ушла к Джемме. Пылесос откладывается на неделю. Твоя М.», оделась и вышла из дома. Несмотря на ослепительно-яркое солнце, снег и не думал таять, но Мэрико не чувствовала холода. Она перешла площадь Оперы, прошла мимо Лебединого озера, потом пошла по улице Туманяна, все время напевая про себя: «Ciao, bombino, sorry!» Дойдя до конца улицы, она свернула во двор и удивилась количеству полицейских машин перед домом, где жила Джемма. Вошла в подъезд и замерла. Сверху доносились голоса, какая-то женщина кричала. Выйдя из оцепенения, Мэрико побежала по крутым лестницам здания вверх. Перед дверью Джеммы было много людей, сама же дверь – распахнута настежь. Мэри вошла…
Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛.
На полу, в центре единственной в квартире комнаты лежала Джемма («Очень мертвая», – как подумала Мэрико), а вокруг ходили мужчины в штатском и двое – в полицейской форме.
– Кто вы? – спросил толстый полицейский.
– Я… мы подруги. Мы были подругами!
– Ваша подруга мертва.
– Ее… убили?
– Нет. Предположительно захлебнулась собственной рвотой. Она была очень пьяна. Ну, это еще предварительно. Вскрытие покажет точно. – Полицейский внимательно посмотрел на Мэрико. – Вы вместе выпивали?
– Да…
– Где вы работаете?
– Я не работаю. Раньше работала в университете. Доцент…
– Вы можете пообещать, что в течение недели не покинете пределы Еревана? – спросил худой полицейский, плотоядно разглядывая Мэрико.
– Да…
– Подпишите здесь.
– Да…
– Вы свободны.
И Мэрико ушла. По улице Туманяна, потом мимо Лебединого озера, через площадь Оперы… Перед тем как подняться к себе на четвертый этаж «сталинского» дома на перекрестке Московской улицы и проспекта Баграмяна, Мэрико полузамерзшей рукой достала из кармана полусдохший мобильник и позвонила Араму Назаряну:
– Ты где? Я? Я поднимаюсь домой. Заезжай за мной, пожалуйста. Нет. Не в порядке. Джемма умерла… Жду.
Здесь, в Ереване Арам Назарян, которому уже в 2007-м было пятьдесят («АН-50»), и познакомился полтора года назад с Мэрико, внучкой писателя Ара Манояна, дочкой его школьного и институтского друга Гарика. Случился бурный роман, даже поговаривали о свадьбе, но потом что-то пошло не так, как говорится, и они теперь лишь изредка встречались.
В тот день, когда Джемма умерла, Мэрико поняла, что не в силах будет весь день оставаться с матерью, Маргаритой, в тысячный раз слушая ее прокуренное «Ciao, bombino, sorry!»[62], и позвонила ему. Арам действительно был нужен ей. Она даже подумала о том, чтоб сделать «предложение» Араму. Ведь инициатором разрыва два года назад была именно она, а значит, вполне спокойно может стать и инициатором возобновления отношений. И плевать, что Гарику, ее отцу, который был родом из Дзорка, Арам, который тоже, как известно, был родом оттуда, совсем не нравился. Гарик говорил, что знает родителей Арама и самого Арама:
– Ват мардик ен, ахчикс[63].
Мэрико вдруг почувствовала себя мертвой. Она ждала, когда
Но вот АН прилетел. АН утешил. АН был очень чуток и даже нежен. А когда АН ушел, Мэрико поняла, что АН – этот вечный холостяк с обворожительной улыбкой – никогда на ней не женится. Впрочем, она, как известно, ошиблась. Просто каким-то особым безошибочным женским чутьем Мэрико догадалась: у АН с Джеммой что-то было: они ведь вместе работали. И ей, как всегда, когда она жалела самое себя, захотелось в детство. Хотя, кажется, и в детстве было одиноко, не так ли? Пожалуй, всегда было одиноко. Хотелось в детство из-за старушки с первого этажа, и не хотелось, потому что была первая любовь. Мэрико помнила десятый класс и тот день в десятом этом классе, почему-то отпечатавшийся в памяти. Когда ж это было-то? В 97-м? 98-м?
День был пасмурный, и, что самое отвратительное, было холодно. Осень давно кончилась, но зима еще не наступила, и потому была пустота: на деревьях и в воздухе было пусто, как на душе, когда кто-нибудь умирает. Казалось, что вот-вот пойдет снег, да и в воздухе пахло снегом, но почему-то пошел дождь, совсем ненужный и холодный. Дождь явно ошибся.